Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

— Есть цель! — доложил Иваницкий.

Отстраиваясь от местных помех, он медленно вращал рукоятку настройки, чуть прибавил яркость. Омельчук тоже наклонился к индикатору, почти коснувшись щекой щеки Иваницкого.

Неизвестный самолет был нащупан. Он шел на огромной высоте, далеко отсюда, но здесь его уже видели — он находился сейчас в цепком щупальце незримого радиопрожектора, и теперь ему уже никуда не увильнуть, как ни маневрируй и ни меняй курса. На проводке сидел Борис Иваницкий, а у него точный глаз и твердая рука.

Внезапная дрожь охватила вдруг Володю Омельчука — такая, как, бывало, в дни деревенского детства, перед неизбежной уличной дракой. Глядя из-за спины Иваницкого на мерцающий экран — там ясно и четко белело пятно импульса, отраженного далекой целью, — он очень отчетливо представил себе холодную звездную тьму на высоте девятнадцати километров, скоростные самолеты, ревущие мощными реактивными двигателями, увидел, казалось, даже глаза людей, ведущих свои машины к границе Советского Союза. А чем они вооружены, эти самолеты? Что подвешено у них под крыльями? Нет ничего, или ракеты с ядерными боеголовками, сметающие все в радиусе нескольких десятков километров? Неужели через какие-то двадцать — двадцать пять минут грохнет над спящей землей тяжкий взрыв? А люди… Они ничего не знают! В клубах, во Дворцах культуры проходят праздничные собрания, все готовятся к завтрашней демонстрации; спят дети, спят и видят во сне красные флаги и разноцветные шары, слышат музыку… Постукивая на стыках, идут сквозь тьму вечерние поезда, и ярко горят их летящие окна… Сталевары, энергетики, горняки, врачи работают в ночной смене… Где-то в облетевших осенних парках целуются влюбленные, блестит лунный свет на асфальте городских улиц… Стоят в Москве, на Красной площади, у Мавзолея, часовые. Далеко-далеко отсюда Леночка Лагутина, — может быть, она сейчас на концерте или в студенческом клубе… У миллионов советских людей завтра праздник. Но никто-никто, кроме него, старшего техника-лейтенанта Владимира Омельчука, его товарищей и его командования, не знает, что идет к советской границе неизвестный самолет и, может быть, несет под своими крыльями смерть…

— Азимут — двести сорок… Дальность, скорость — без изменений, — доложил Иваницкий.

Цель чуть повернула вправо, но все равно острие ее боевого курса было по-прежнему направлено на советскую границу.

— Ну куда лезет!.. Куда лезет? Неужели не понимают, — прошептал оператор. — Ведь мокрое место…

Омельчук присел рядом:

— Спокойно, Боря… Не дергай.

— Я не дергаю, товарищ старший лейтенант… Минутку… — Иваницкий поправил перед собой микрофон радиотелефона: — Азимут — двести сорок три, дальность и скорость — без изменений.

— Принято, — ответили с КП.

Там ждут. Ждут не только там. Ждут и «выше» и «ниже» — на станции наведения. Еще несколько минут — и цель войдет в зону… А потом? Потом автоматическое сопровождение со станции наведения, команда «Пуск!», уверенный, сильный палец нажмет черную кнопку на пульте и… Замкнется контакт, проскочит по нему невидимая электрическая искра, полыхнет из сопла ракеты пламя, озарив голые, выжженные холмы вокруг, — и через миг ее длинное, серебристо-матовое тело, оставляя позади кометообразный светящийся хвост, сорвется с направляющих пусковой стрелы. А несколько секунд спустя появится на экранах маленькая, чуть заметная вспышка, облачко взрыва — и все. Ракета сделает свое дело.

— Отваливает, — выдохнул вдруг Иваницкий. — Разворот вправо. Пошел вдоль границы зоны. — Он поправил левой рукой микрофон: — Докладывает станция. Азимут — двести семьдесят пять… Дальность, скорость — без изменений. Цель выходит из сектора.

— Умно сделали, — сказал Омельчук.

— Очередная провокация, что ли?

— Я думаю, просто решили проверить, как работает наша система обнаружения. Записывают импульсы наших станций на пленку, разрабатывают активные помехи…

— Это не ново, — усмехнулся Иваницкий. — Не первый раз.

— Не первый и, видно, не последний.

Омельчук выпрямился, медленно достал из кармана носовой платок, вытер влажные, вспотевшие ладони.

— Докладывает станция, — снова заговорил в микрофон оператор. — Цель уходит в юго-восточном направлении.

— Отбой! — скомандовал Ясный и впервые после сигнала тревоги улыбнулся: — Желающие могут покурить.

Он поднялся с вращающегося кресла перед пультом, потянулся, расправив плечи, поглядел на свои сапоги, чуть припорошенные белой пылью.

— Пошли, Иван Иваныч, перекурим это дело.

— Не возражаю.

На улице было по-ночному прохладно. Лунный серп стал тускло-оранжевым и висел теперь в седловинке между двумя холмами. Скоро зайдет, и станет совсем темно.

Ясный протянул Долгушину папиросы, дал прикурить, потом прикурил сам, затянулся жадно, до ломоты в груди, негромко сказал:

— Хор-рошая ночка!

Замполит улыбнулся:

— Ночка ничего. В ноябре здесь такие редко.

Ничто не изменилось за эти полчаса, все было по-прежнему: тишина, неяркий свет заходящего месяца, прохлада, редкие звезды над головой…

Чужие самолеты… Ведь они шли прямо к границе, и только в последнюю минуту отвалили в сторону. А если бы они несли на борту атомные бомбы?! Или ракеты с ядерными боеголовками?!

«А мой дивизион? — спросил себя Ясный. — Что ж, он сделал бы то, что должен был сделать в этой обстановке! Пусть даже после этого погиб в испепеляющем пламени атомного удара. Но свое дело он сделал бы. До конца. Ни о чем не раздумывая, подчиняясь только словам приказа и великой силе солдатского долга».

— Ты знаешь, Александр Василич, о чем я сейчас подумал, — проговорил Долгушин, разглядывая красный огонек папиросы. — Когда-нибудь…

Он смолк, обернулся на раздавшиеся за спиной шаги — из кабины командного пункта вышел Кравцов. Тоже достал папиросу, потянулся к Ясному — прикурить:

— Разрешите?

— Прошу, — сказал командир дивизиона. — Ты, я вижу, уже повязочку снял. Не рановато?

— Самое время, товарищ майор.

— Смотри. В таком деле рвение не всегда полезно. — Ясный повернулся к замполиту: — Так что, Иван Иваныч? О чем ты подумал?

— Я подумал, что когда-нибудь, лет через пятьдесят, когда не будет уже на земле ни войн, ни армий, человечество поставит достойный памятник нашему солдату за все, что он сделал. Нам сейчас даже трудно это оценить, а вот человечеству будущего — ему