Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

а там в городе и стране теперь политизолятор. За три года войны с германцами Россия перестала быть цивилизацией. Больше нет милосердия, нет церкви, нет веры, нет истин. Гуманность презирают. После войны мы вошли в новый обжигающий круг – в революцию. Прошли двойную возгонку, двойное очищение – войной и революцией, но не очистились. Наступил новый круг парадоксов. Создание нового человека. Но оказалось, что люди, как некоторые вещи, не подлежат усовершенствованию. Человек иногда бесчеловечен… бесчеловек… бес-человек. Ходишь, как будто тебя вскрыли отмычкой: насильно, грубо, преступно. Ну, допустим, ты сам потерянный. А они-то рядом ходят – перепуганные. Они с перепугу голосуют «как надо», провожают кого надо цветами, идут на площади, на митинги, на выставки в манежи, говорят девизами и лозунгами. И все от испуга. Потому что боятся, что все то, чего они теперь боятся, и есть правда.

– А нам, что же, подчиниться? Или расторгнуть время? – словно сама у себя спросила Женя.

– Да, да, как точно ты сказала, расторгнуть договор со Временем. Меньшинством быть трудно, но достойно. И как же душе важно говорить правду. От лжи душа запаршивит, от правды – очистится. Души правдивые и лживые друг друга переносить не смогут. Отторгнутся, вот увидишь.

– А ведь большинству живется проще, вольготнее, сытнее. Большинству живется спокойнее, меньшинству – страшнее, так, Валя?

– Так-то так. Но спокойствие теряется у всякого принадлежащего к победившим, когда тот встречается с загнанным в угол, не сдавшимся правдолюбцем. Да встречается не на митинге, не на собрании, не в толпе, а один на один, на квадратном метре доказательности правоты. В поступке, где двое, их смертные бои и происходят. Состязание двух противоположностей. Там ложь корежится под бьющим в лицо светом правды. Там правда видимо и наглядно побеждает ложь.

– Мы с ними разделяем одно Время. Но примкнувший никогда не простит устоявшему своего падения, потому как оно подчеркивает его иудство.

– Верно, верно, сестричка. Чужой стыд за сотворенное ими они приравнивают к слабости или предательству. И стыд тут христианский, не лозунговый. Предательство ведь библейское понятие. Вот им оперируют. А до стыда никак не дойдут. Ты думаешь, я брежу?

– Ты горячишься, но это не горячечный бред. Я очень понимаю тебя. У меня самой закладывается противоречие с новой властью. Оно в бессмысленности ею производимого. Зачем отменили «Модный дом Ламановой»? Зачем памятнику Александру Третьему голову срубили? Мертвому. Валяется голова императора у Храма Христа Спасителя, и зрелище животной радости ее гильотинировавших противно. Впрочем, Валечка, трудные разговоры не облегчат твоего состояния. Попробуй уснуть, я схожу за молоком да липовым медом. И поищу коменданта, пора дом и двор закрывать. Старший ординатор увел отужинавших наверх, на вечерние процедуры. Слышишь, в гостиной тихо? Наверное, и шахматы опять разбросаны. Пойду.

– Посиди со мной, – брат ласково смотрел на сестру.

Женя присела на край дивана, потрогала лоб Вали: огненный. Валечка поцеловал ее руку и, прижавшись щекой к руке, закрыл глаза. Женя ждала, когда задремлет, смотрела в глаза Богородицы, в полутьме комнаты лишь Те глаза и видны над притушенной лампой. Не тиф ли? Теперь всюду тиф и холера. Просить за брата, как за себя, как за дитя, как за мать когда-то. И даже сильнее… А потом ждать и глядеть, как за окном синева переходит в черноту. Тьма пригвождает к месту. Окаменяет. Но даже в окружающей тьме человек не должен терять решимости. Даже во тьме ему стоит сделать шаг в свидетельство о Боге. И мучиться, сомневаться: может, не так просила. Вот бы утром от него услыхать: иди спать, отпустило.

Валя уснул, дышал нехорошо, шумно. Не попросить ли старшего ординатора посмотреть его? Да будить брата жалко. Женя, притушив ламповый свет, прошла из докторской половины в общую гостиную. Здесь лишь рояль не тронут, инструмент запрещено открывать пациентам без разрешения. Шахматы разбросаны. Карточки от лото и пузатые бочонки не собраны. Стулья будто ушли в пляс и не вернулись в ровные ряды хоровода за овальным столом. Едва прибралась, как на пороге явился комендант.

– Евгения Арсеньевна, что-то доктора нет, закрывать ли?

– Закрывайте. Папа на Матросской Тишине заночует.

– Ох, совсем наш доктор с ног сбился… Пожалуй, закрою, раз не ждем никого. А то разные личности вокруг бродят. Подозрительные. Сопрут чаво ни то.

– Ну, в психбольницу-то не сунутся, кому охота.

– И то правда. Монастырские свои воротчики на запор с час назад, как теменеть начало. Так я пошел на обход… Будьте покойны.

Женя стала спускаться за чаем для Валечки, да и самой испить бы на ночь с сухариком, голодно. Сверху на лестницу проникал яркий свет, слышались голоса дежурного персонала, пациенты не улеглись. Снизу из кухонного полуподвала раздавался уютный стук тарелок, кухарка мыла посуду после ужина. И отчего-то тревожно защемило сердце. Казалось бы, брат спит, отец в безопасности, что же? Не распознав своей тревоги, спускалась, подобрав юбки, на ступенях темень. А сердце с каждым шагом: ух, ух, скок, скок в солнечное сплетение.

В кухне идиллическая картинка: повариха у лоханки, но весь слух ее обращен к фигуре в темном углу. За столом сидит, подперев щеку и блаженно улыбаясь, кастелянша. Так благостно обычно глядят на ребенка, которого потчуют кашей, или на долгожданного гостя.

– Папа?

Фигура распрямилась, от стола пролегла к подолу юбки длинная тень, и Женечка увидела знакомые смеющиеся глаза.

– Боже мой, Родион, вы ли?

А Тулубьев склонился к ее рукам, целуя попеременно. Вдруг метнулся на два шага назад, из обшлага френча достал букетик сырых цветов, анемонов.

– Это вам, Евгения Арсеньевна. Незатейливый, но что смог…

Кухарка с кастеляншей жадно пялились на сцену встречи: как девушка поднесла цветы к лицу, как офицер не отпускал ее руку; кухарка, кажется, даже всплакнула.

1918. Перемены

Они сидели в кухне одни. Кухарка завершила свои дела и, поставив тесто на утро, попрощалась. Кастелянша толклась в кухне, Родион рассмеялся и упредил: «Осторожнее, когда пристально наблюдаешь за чужой жизнью, она незаметно подменяет твою». И кастелянше пришлось уйти, час поздний. Чай выпит не по одному стакану, гуляш с гречкой съеден. Женя дважды проведала брата: спит в ее комнате, и горячее молоко остывает. Теперь они сидели вдвоем за столом кухни, Тулубьев не пожелал подниматься наверх, в докторскую половину. И говорили, говорили.

– Едва стоит отцу отлучиться, в доме непременно что-то происходит. Кастелянша пьет наливку. И ведь она знает, прекрасно знает. Назло мне делает. А вы тоже хорош, Родион Романович, запрещено ведь у нас.

– Не мог отказать старушке в