Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

В квартире Брусникиных Удову-младшему стало дурно, когда папаша принялся разминать гипс. Тут на Филиппа нашла дурнота от запаха ладана, валерьяны и чего-то неописуемого, но явно присутствующего третьим, нездешним компонентом. Папаша, довольный вниманием Финичка, уставившегося на его скользкие руки, приговаривал:

– Человеку неорганизованному, безалаберному и умереть проще; он не задумывается, живет на авось и умирать на авось будет. Продуманному человеку умирать страшнее, он и смерть свою продумать должен.

Лицо лежащего бородатого старика с восковой желтизной натянутой кожи показалось столь отвратительным, покинувшим мир в протест, обвиняющим новое время в его жестокости и неурочности, самого Филиппа обвиняющим в его неразборчивости и непритязательности, что выдерживать сладко-густую полутьму помещения стало невозможно. А папаша продолжал курлыкать за работой.

– Ты запоминай. Нынче я расширил свои услуги. Теперь не токмо масочку, но и много чего по прейскуранту. Мать твоя цветочки и венки плетет – вечный товар, спрос имеется. Можно мелками от тараканов торговать. Кончатся мелки, и таракан вытеснит человека с земли. Катастрофа. Так… размеры разузнал. Рост, нога, стопа. Ткань обшивки: «Наполеон», гофре, цвет камелопардовый[49]. Постель тонкого плетения, но плотная. Платье ихнее. Надписи на венках стандарт. Эх, уважаю порядочных покойников. Ну, сейчас брить будем.

– Будить будем?!

– Что за околесица? Иди ближе.

Филипп забулькал горлом, замахал руками на уставившегося папашу и помчался на свет, на воздух. В сенях стошнило. Кто-то поднес полотенце, пробурчал отмененное с усмешкой: «Ваше благородие, примите, милостивый государь». Вытершись и бросив под ноги мокрую ткань, не поблагодарив, Филипп бросился вон из оглохшего дома на горластую улицу. И опротивевшие галдарейки нынче не покажутся такими отвратными. Там высмеивают, но не презирают.

Не выйдет из него даже таксидермиста. Он, Филипп Удов, слишком любит жизнь, живое. Он холодно отнесся к раскрытой семейной тайне и разыгравшейся перед ним трагедии. Но пострадавшей стороной считал не отца, не мать, а самого себя. Его жизнь – драма Адониса, древнегреческого чарующей красоты бога. Мать не осуждал, теперь объяснил себе ее мышиные повадки; она словно экспонат «Музея раскрепощения женщин». Один фактор несколько смущал: выходит, он не сын лояльного трудового элемента – почтаря, а сын личника из частного сектора, буржуазного пережитка.

Не так равнодушно отнеслись к событию остальные в доме. Мать совсем истончилась, обесцветила и затихла. Отец сперва ушел в запой, чем удивил домашних – такое с ним сделалось впервые, затем, протрезвев, пропал и несколько дней домой не являлся. Один папаша, казалось, воспрял духом и приободрился пуще прежнего. На фоне ажитации пришла ему идея передать «покойницкое» дело Филиппу. Идея, надо сказать, изначально провальная. В деле мастерства посмертных масок не заложено сколько-нибудь полета, высоты, идейного содержания, чистого искусства, будущего величия – всего того, что составляло мечтания Филиппа Удова. Важно и Даламановскую квартиру не упустить, и до банковских вкладов папаши добраться; времена не утешают.

Улица-гусеница ползет, проваливаясь в низину, где встала дымка. Глухая тишина и бездыханность деревьев, приостановка времени, снижение скоростей, атмосфера невсамделишности, тумана, морока. Евгения плетется с газетами домой, голодная, и ловит себя на мысли: другими глазами смотришь нынче на встречных мужчин, не как на героев, кажется, вокруг бродят трупы. И каждому мысленно говоришь: выживи. Дома Валечка болен. Отец на дежурстве в другом лазарете, коллега его помер. Надо засесть за письмо.

Валечку снова подвело слабое место – желёзки и горло. Простывал на стройке. Но больше в цехах «Гном-Рона» ему десятничать не придется. Валя сестре рассказал, здания четырех цехов промышленной зоны достроены, но словно того и ждали власти: нынче дошел слух о предстоящей национализации завода. Французов настойчиво попросили на выход, русскому управляющему Бочинскому намекнули на нежелательность жалоб и опротестования. На месте совместного русско-французского авиазавода вырастет российский завод имени Петра Петровича Шмидта.

Из Школы десятников нынче сформировали Курсы земельных улучшений. Хорошо не упразднили вовсе. Без Даламанова старых преподавателей разогнали, хотя и он, возможно, не отстоял бы. Слушателями теперь становились в основном увечные воины и направленные с заводов по путевке рабочие. Дух самой Школы, когда всякий десятник знал, что в любом городе, где оказался впервые, ему будет оказана помощь местным десятником, выпускником московской Школы, пусть даже незнакомым, такой дух ушел. Пришли иные порядки. Ничего не останется родным, теплым, чистым. До всего дотронутся.

Валечке не сиделось, не лежалось, ломило спину и ноги. Накинул сестрин пуховый платок и отправился к ней в комнату.

Женя закинула газеты в сторону, писала под лампой, но, когда брат вошел, отложила письмо.

– Ему? – справился брат.

– Ему.

– А от него есть?

– Нету. А тебе?

– И мне ничего. Женя, знаешь, с чем я к тебе? Мы оказались в новой жизни.

– Вот сейчас разглядел?

– Постой смеяться.

– У тебя жар поднимается? В ночь всегда так. Ты порошки принял?

– Принял. И лепешки Вальда сосал.

Валя в доказательство погремел в кармане пижамы жестяной коробочкой.

– Лепешками Вальда тут не поможешь. По-видимому, дело хуже.

– Постой же, не перебивай, сестра.

– Тебя качает. Ложись тут у меня. Эх, отец лишь утром явится. Как тяжко ему приходится с дежурствами и консультациями на Матросской Тишине. После кончины профессора Брусникина как бы ни осталась клиника бесхозной. Намочить тебе полотенце?

Валечка прилег на диван, не снимая пухового платка, и дал укутать себя одеялом. Дрожь нарастала, должно быть, и вправду поднималась температура. Сестру вызвала кастелянша, быстро зыркнув глазами по комнате. Как уютно у Жени, свет настольной лампы приглушен накинутой косынкой. Блики играют на лице Богоматери в серебряном киоте. Шуршит ветер, застрявший в рамах. И долетают с порога вечные препирательства кастелянши с Женечкой.

– Почему нынче ложку одну дали, да и то оловянную? – упрекает Евгения.

– Лишние снесли на базар, – с поджатыми губами парирует кастелянша.

– Бульонные достаньте, – настаивает Евгения.

– Все снесли. Да и отменили нынче деликатесное и десертное. И бульонное отменили. Радость-то какая, отменили мучение мое. Ведь были ж слезы, какую подавать… не перепутать…

– Зачем же отменять? Я, право, в недоумении. До оловянной ложки дошли.

– Энто вы дошли. А мы и не отходили.

– Как же мне вам объяснить? Чем больше удастся сохранить из прежнего, тем прочнее мы сами сохранимся. Инстинкт спасения бытом, понимаете?

– Ничаво непонятно.

– Экая вы упрямая. А сдается мне, все понимаете.

– Понимаю одно: ложки токма оловянные осталися. Повариха спрашивает, ужин-то куда подавать?

– Отец заночует в клинике, брат болен. А у меня нет аппетита. Ничего не надо, скажите!

Женя вернулась к брату. Валечка ждал:

– Вот что думаю. Тут у нас в Доме трезвости есть изолятор для буйных,