Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

нынче, иди проспись, – вкрадчиво произнес папаша, заметив, обстановка не в его пользу складывается. День признаний мог навредить семейному делу. Лучше сбавить накал, а после продумать, как наказать Корнейку за бунт.

Но Корней Гаврилыч настроен решительно, тем более что страшные слова произнесены. И отступления быть не может: низвергнуть правителя с трона, добиться отречения, а может, и ссылки. Корней Гаврилыч принял стопку на душу и обратился к жене и сыну:

– Ну, что вы оба, как? С новым миром? Или с папашей в старом?

Филипп отвечал неизвестно кому и неизвестно зачем:

– Перманентно.

Мать не отрывала взгляда от скатерти в пятнах.

Гаврила Макеич прикрикнул на нее:

– Ну, отвечай супружнику твоему!

Мать вцепилась пальцами в бахрому скатерти, прошептала:

– С вами я. С сыном.

Гаврила Макеич победоносно оглядел всех за столом, опрокинул стопку и занюхал коркой черного хлеба.

– Ты же хотела освободиться. Со мной соглашалась. Предательница! Дважды предала. И тогда, как я в поездке… Дура, он нарочно меня отправлял. И теперь ты… А ведь если б не ты, не сын… Как колос в пустом поле… – Корней Гаврилыч вскочил, обронив стул свой. Замахнулся. Но руку и в кулак не сжал, спрятал за спину.

Гаврила Макеич взялся ставить точку, пока победа не ушла из рук.

– А что тебе сын-то? Чего к Филипке взываешь? Не твой он. Ну-ка, скажи!

Голос папаши налился злой силы, как туча за окном, закрывшая разом свет в окошке столовой. И снова все уставились на мать, заплетавшую бахрому скатерти в косички. Мать прошелестела губами, как сухой лист на подоконнике:

– Сын.

– Чей?

– Не твой.

– Чей?!

– Ихний. Папашин.

1918. На руинах

Филипп хотя оказался несколько потерян после семейных откровений, но быстро восстановился. Он нашел себя в нынешнем робеспьеровском времени. Это его время. Прежде он жил в чужом. Прежняя жизнь – дремота, сон. Нынешняя – бег времени. Некоторая неразбериха инстанций, неряшливость городского пейзажа, перебои с провизией не затмевают невероятных изменений, произошедших со страной, городом, людьми. Людям будто прививку сделали, вивисекцию провели. Люди воспряли, раздышались, почувствовали себя хозяевами, но не хозяевами засранного ныне палисада перед домом или заплеванного парадного, они почувствовали свою умозрительную значимость. Нынче из дворника в управляющие трестом; из солдат – в красные командиры; из посыльного – в министры.

Балет «Щелкунчик» отменен в версии Горского и свою версию готовит Лопухин; Горский слишком Горский, Лопухин всем понятнее. Императорская павловния в саду Эрмитаж – Адамово дерево – названа ныне Беспрерывкой. Не так красиво, но опять же понятнее: коробочки ее цветов сохраняются до следующего сезона цветения, а слова «императорская» и «Адам» старорежимные. Ресторан «У Мартьяныча» – нынче столовая, но не для всех и вход туда по пропускам Наркомата продовольствия, ответственного за введение продовольственной диктатуры. «Модный дом Ламановой» переехал в полуподвальное помещение того же здания на Тверском бульваре, сама мадам, по слухам, то ли бежала, то ли в реквизиторы художественного театра подалась. С запозданием долетели вести о смерти архитектора Кекушева, почил в психиатрической лечебнице, куда был помещен для поправки здоровья.

На башне колокольни Новодевичьего монастыря неизвестный фанатик строит махалёт. Говорят, махалёты скоро станут летать по Москве запросто, и как почтовые голуби доставлять почту. Монахи из Новодевичьего изгнаны, зато там же организован «Музей раскрепощения женщины». А староверский монастырь на Преображенском Камер-Коллежском, говорят, по сию пору держится. Старообрядцы те живучие, не вытравить их, и без попов обходятся. Надо тех беспоповцев гнать ссаным веником, отстают от нового времени. Доходят до Москвы слухи о собирании «ударников» на Дону и Кубани; все про «ударников» перешептываются, а кто такие – не знают. Красные заволновались. А ведь главное, чтобы понятно было.

Кажется, упразднили все эти «сударь» и «милостивый государь», все нынче упростилось, выравнилось общественное положение, но не всюду. Его так же не жалуют в доме Бочинских, ему по-прежнему заказано являться в дом к Вепринцевым. Та же Зося смотрит со свойственной ей презрительностью к плебеям. А Евгения вовсе не здоровается. Недавно на Тверском перешла на другую сторону, как чужая. Забыла барышня крымские воды, забыла, как ласкал, как от ласки перешел к делу. Кажется, она тогда вскинулась на него недоуменно и, готовая расплакаться, засмущалась. Странны, однако, барышни, оставаясь наедине с половозрелым мужчиной, всё ждут от него рыцарства. А рыцарей давно отменили.

Был он на днях с папашей у одного свежего покойника, профессор Брусникин, кажется. Папаша задумал Финичка приобщить к своему делу, передать секреты мастерства. Родня непременно захотела оставить посмертную маску. Пригласили деловых людей – мастера Удова с помощником – и что же? Смотрят как на обмывальщиков, как на гроботесов и того хуже. В каких странных домах живут эти странные, прежние люди: Даламановы, Брусникины, Фонифатьевы, фон Ифатьевы, Фонвизины, фон Визины. В таких домах все ждут слуг, а слуги дверью хлопнули. Раздражает сам вид их комнат. Потому что там все не так, как у большинства. Их комнаты задрапированы жаккардовыми гардинами, тканевыми мебельными чехлами, увешаны зеркалами в орнаментальных рамах, гравюрами и ковровыми часами со старинным боем, не учившими «Интернационал». А массивные книжные полки посверкивают позолотой корешков. Вцепились в старорежимность тонкими, «голубой крови» пальцами, знающими ноты, и не отпускают вопреки молодому, мощью напирающему, несущему непоколебимую историческую правоту. Подвиньтесь, господа старорежимники! Мы идем. Растопчем.

Уже и есть в таком доме нечего, лепешки из лебеды глотают, уже им воду по трубам не подают, уже расписные фарфоровые раковины с гравировкой «Системы М. П. Надьина» сухи и безжизненны, уголь истопился, а они сидят напротив остывших печек, укутавшись в траченный молью ангорской шерсти палантин, читают романы, вышивают на пяльцах, мерзнут, но не жгут книжек и палисандровой мебели. И высохшую, сморщенную морковку с распаренным горохом едят ножом и вилкой на севрском фарфоре. Горох – вилкой! Однако, опасно. С огнем играют, хоть и нет огня. Напрасно раздражают общественность. Горного хрусталя бисквитница, пресс-бювар с бронзовой легавой, даже блестящий, резной меди рукомойник с заскучавшим в жажде «язычком», нынче есть повод к обыску, изъятию и аресту – улики буржуйского контрфорса.

Да, здесь кроется тайна, родовая поломка, на них не действует хмель нового времени. Они не желают им дышать. Им тут душно, они задыхаются в свежести. А теми плотными, захламленными, тесными, как нынешние заставленные непроданным барахлом комнаты бывших их квартир, теми временами живут, словно и не выходили из них. Так бы и расколотил к чертовой прабабушке их сервизы, суповые миски, бульонницы и молочники, икорницы и соусницы. Так бы и гнул их на колени