Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

майор, — тихо, чувствуя внезапную тесноту в груди, сказал Кравцов.

— Привет! Привет! С возвращением!

— Официально доложу вам, когда приступлю к службе, товарищ майор. А пока… — Кравцов так же, как и там, на позиции молчановского расчета, качнул левой, на перевязи, рукой.

— Что ж, потерпим. — Ясный взял его за локоть здоровой руки: — Ну, проходи, садись, рассказывай.

— А что рассказывать? Выписали, десятого разрешено приступить к делу.

«А он изменился за это время, — отметил про себя командир дивизиона. — Будто повзрослел года на два. Это хорошо».

3

Тишина… И здесь и там — снаружи, за стенами кабины. Тишина, казалось, стояла сейчас надо всей землей. И от этого было и хорошо и немножко тревожно.

Покосившись на Иваницкого, Омельчук достал из кармана брюк легкую, не больше папиросной, коробочку. Всеволновой транзисторный радиоприемник. Он бился с этой штукой около трех месяцев. Собирал по собственной схеме и вчера впервые испытал. Ожидания оправдались — приемник брал множество станций, хорошо принимал далекую Москву.

Омельчук повернул крохотную рукоятку включателя, поставил регулятор громкости на минимум. Послышался далекий голос, музыка, попискивание морзянки, опять музыка. Играли на рояле — что, он не знал.

— Работает, товарищ старший лейтенант? — не повернув головы, спросил Иваницкий.

— Пока работает.

— Вы хорошую схему придумали. Но знаете… габариты можно еще уменьшить.

Омельчук искоса взглянул на него:

— За счет длинных?

— За счет длинных и средних. Они практически не нужны. Ведь все крупнейшие радиостанции мира работают и в коротковолновом диапазоне.

— Подумаем на досуге.

— «Патетическую» исполняют, — сказал Иваницкий.

— Что?

— «Патетическую сонату» Бетховена.

Омельчук вслушивался в тихие звуки рояля, стиснув зубы. Леночка, Леночка!.. Музыка вновь напомнила ему о ней, о душном июльском вечере, когда он впервые услышал, как она играет, и впервые увидел ее. Окно в домике Лагутиных, тонкая загорелая рука на подоконнике, девичий силуэт… Потом — цветок. Тот цветок до сих пор у него — увядший, засохший, и аромат его стал уже не сладким, а горьким. И еще потом — самолет над бетонной дорожкой аэропорта, золотая птица, растаявшая в лучах утреннего чистого солнца… И дорога. Недавняя осенняя дорога от госпиталя сюда, в городок. Леночка в коляске мотоцикла, нахмуренная, отворачивающаяся от встречного ветра. Короткий разговор у калитки ее домика. Конечно, все кончено и надежд никаких…

Женский голос по радио объявил:

— Послушайте в исполнении Вана Клиберна песню композитора Соловьева-Седого «Подмосковные вечера».

Медленные, величаво-грустные звуки! В них и ширь спокойной, залитой лунным светом реки, и вечерние шорохи сада, и высокие звезды над головой, и ожидание, и печаль…

Концерт окончился, объявили какую-то передачу для сельской молодежи, и Омельчук выключил свою коробочку.

— К вам можно? — спросил кто-то, открыв дверь кабины.

— Да, да, — не обернувшись, спокойно откликнулся Омельчук.

— Ну, раз так, то здоро́во! — весело сказал Кравцов, поднимаясь по железной лесенке.

Теперь Омельчук резко обернулся, прищурившись, словно еще не узнавая, поглядел на него:

— П-погоди… Да это ж…

— Я, я, я, — снисходительно закивал Кравцов. — Своих не узнал?

— Узнал! Конечно, узнал! — Омельчук протянул ему сразу обе руки: — Приветствуем и поздравляем. С возвращением?

— Как видишь. Не совсем еще, но почти. Привет, ребята, — кивнул Кравцов всем, кто находился в кабине.

— Здравия желаем!

Омельчук потащил его в угол, к столику, заваленному папками, инструкциями, какими-то книгами, усадил, сел сам наискосок, с другой стороны:

— Значит, порядок?

— Нормально.

— А у нас… у нас сейчас все до секунды. Никак вырваться к тебе не мог. Не обижайся.

— Брось ты, Володя! Что я, не понимаю!

Звенящий, тревожный голос сирены, взметнувшийся над позицией, стремительно ворвался в чуть приоткрытую дверь кабины.

— Включить станцию! — скомандовал Омельчук, бросая мгновенный спрашивающий взгляд на Кравцова.

— Есть!

Иваницкий повернулся на кресле к пульту. Маслянисто, почти неслышно защелкали тумблеры, замкнулись контакты. Золотистым блеском вспыхнули шкалы приборов. Загорелись красные, зеленые, желтые глазки сигнальных лампочек. Засеребрился экран локатора.

— Тревога, Володя… Я пошел! — сказал Кравцов.

— Давай!

Омельчук не спросил куда — он это знал: когда дивизиону объявляют тревогу, командир батареи должен быть со своими стартовиками.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

1

Кравцов бежал к командному пункту напрямик по косогору, скользя, путаясь ногами в сухой колючей траве. На ходу снял и сунул в карман бинт, на котором висела левая рука, — он был теперь не нужен: рука здорова, а если даже еще чуть-чуть… Сейчас не до этого!

Высокий заунывный голос ревуна все еще висел над позицией, он выл, как летящая по городским улицам пожарная машина или карета «скорой помощи». «Неужели «гости». Конечно, предпраздничный вечер… Думают, что мы тут…»

Возле кабины КП он на минуту остановился, перевел дыхание, потом взялся за металлическую ручку дверцы, рванул на себя.

Ясный сидел за своим пультом у индикатора кругового обзора. Не обернулся, не посмотрел, кто вошел.

Сверху по системе громкоговорящей связи передали:

— Всем, всем! Сообщаю обстановку. С юго-запада в направлении нефтепромыслов и порта идет цель. Вероятно, нарушение воздушного пространства. Работать, как по самолету-нарушителю. При входе в зону огня уничтожить.

«Нет, это мало, очень мало похоже на учебную тревогу. Дело посерьезней».

— Принято! — отозвался Ясный, переключил на панели тумблер, громко и очень спокойно сказал в микрофон: — Станция! Поиск вести в секторе… Расчетам — к бою! Подготовить по две ракеты.

Теперь он обернулся, увидел Кравцова:

— Понятно. Я так и думал.

— Товарищ майор…

— Разрешаю. Принимай командование!

— Есть!

Иного ответа