Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

Поднял голову. Та самая девушка, что встретилась ему в дверях терапевтического отделения.

— Прорвались? — повторила она.

Кравцов, улыбнувшись, кивнул:

— Прорвался.

— А я потом вспомнила: когда его привезли, никто не думал, что выживет… Очень тяжелый случай. Сергей Петрович почти сутки не отходил от него…

— Какой Сергей Петрович?

— Главный кардиолог.

— А сейчас? Что говорят? Только откровенно.

Девушка пожала маленькими остренькими плечиками под белым халатом:

— Надеются… От него самого тоже многое зависит. Беспокойный он очень. До всего ему дело. Газеты каждый день требует… Ну ладно, не буду вам мешать, отдыхайте.

«Отдыхайте! Если это отдых, то что же тогда дикая тоска?»

Девушка не очень быстро побежала по дорожке к своему терапевтическому. Кравцов проводил ее долгим взглядом — невысокую, тоненькую, добрую, чем-то похожую издали на Валентину, — и ему так захотелось домой, как до сих пор не хотелось еще ни разу. И в дивизион — к своим ребятам, к своему пульту… Когда же наконец? Сколько еще здесь томиться?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

— Ну что, старший лейтенант? — Главный врач отодвинул от себя историю болезни, поверх очков исподлобья взглянул на Кравцова, погладил свои шикарные смоляные усы: — Хотите, значит, октябрьский праздник дома встречать?

— Желательно.

— Ладно. Так и быть. Шестого после обеда выпишем.

— Спасибо, товарищ полковник.

— На здоровье! — добродушно усмехнулся врач. — Дома недельку отдохнете, а уж потом на службу. Не раньше десятого. Поняли?

— Понял.

Прямо из кабинета главврача. Кравцов спустился в комнатушку дежурного — надо было позвонить Валентине. Точнее, не ей, а Лагутиным, и если Антонина Петровна дома, она Валентину позовет.

Дозвонился он, на удивление, легко, хотя пришлось пробиваться через два военных коммутатора. Трубку взяла Антонина Петровна, очень обрадовалась, услышав его голос, сказала, что Валентины сейчас нет — поехала с кем-то из офицерских жен в город, в магазин, — но она обязательно все ей передаст. Потом, уже в конце разговора, спросила:

— Андрюша, когда вы были у Федора Сергеевича?

— Сегодня утром. У него все хорошо. Все очень хорошо.

— Спасибо, Андрюша. Я, наверно, завтра приеду. Вчера — контрольная, сегодня — педсовет, конец четверти… Просто не вырваться. А завтра я постараюсь.

У Кравцова как-то сразу сникло настроение — оттого, что не застал Валентину дома и не сам обрадовал ее. «А! — махнул он рукой, подходя к своей палате. — Мелочь! И какая, в конце концов, разница! Главное — меня выписывают. И незачем расстраиваться из-за пустяка. Валюша же не знала, что я буду звонить». Он вдруг улыбнулся, представив себе, как жена захлопает в ладоши и затанцует, когда Антонина Петровна скажет ей, что шестого его выписывают. Ждать еще двое суток, сорок восемь часов. Сорок восемь нудных, тягучих часов! Надо было уговорить главврача на пятое. А теперь… Теперь как-то неудобно и несолидно снова идти к нему. Надо терпеть и ждать.

Шестого Валентина приехала около четырех на газике Ясного. Кравцов измучился, ожидая ее на скамеечке, неподалеку от проходной. День был безветренный, теплый и солнечный. На деревьях еще желтела и зеленела листва, выздоравливающие грелись на солнышке, в воздухе серебрились паутинки бабьего лета. За высоким забором шумел город, и временами казалось, что даже сюда доносятся осенние вздохи моря.

Наконец он услышал: с той стороны, у ворот, остановилась машина. Встал, заглянул в дверь проходной и сразу же увидел Валентину — веселую, торопящуюся, в ее любимом клетчатом полупальто. Золотисто-пепельные волосы тщательно причесаны, губы — подкрашены, даже подкрашены, кажется, — совсем немного — ресницы.

— Я здесь, Валюша, — счастливо и тихо сказал он. — Здравствуй…

Через пять минут они уже сидели рядом на заднем сиденье газика. Валентина настойчиво предлагала мужу надеть шинель, он отказывался: тепло. Потом все-таки уступил, накинул шинель на плечи — так, чтобы она не мешала еще висевшей на перевязи левой руке.

Машина шла по солнечному городу, обгоняя медлительные троллейбусы, останавливаясь перед светофорами на перекрестках. Тротуары были многолюдны, здания — празднично украшены флагами, плакатами, широкими алыми полотнищами призывов. Сверкали зеркальные витрины, в скверах бегали ребятишки, подремывали на скамейках старики, возле кинотеатров толпились длинные очереди.

Все вокруг дышало завтрашним праздником — и осенние, пламенеющие по-южному деревья, и синее, как летом, небо, и дома по обеим сторонам улиц, и лица людей, и величественно-спокойные милиционеры-регулировщики, попадавшиеся иногда на осевой линии проспекта.

Наконец они выехали за город. Бондарев — шофер командира дивизиона — прибавил скорость. Под колеса газика стремительно летела асфальтированная, в маслянистых радужных пятнах, лента шоссе.

Навстречу попадались грузовики, бензовозы, автобусы, «победы», «москвичи», «волги». Иногда на обочинах мелькали группы рабочих в промасленных спецовках. Шофер мурлыкал себе под нос какую-то песенку, ровно и спокойно рокотал двигатель.

Кравцову было очень хорошо — и оттого, что рядом жена склонила на его плечо покорную голову, и оттого, что вокруг тихо, солнечно и спокойно, и больше всего оттого, что все уже позади, что он едет домой, в дивизион, а там — он почему-то уверен в этом, — там, в дивизионе и дома, его ждет новая, совсем новая жизнь, и главное, ставшая совсем другой Валентина…

Разговаривали дорогой они очень мало, словно берегли все до той минуты, когда приедут домой и останутся одни, вдвоем в своей маленькой и чистенькой комнатке. После белого госпитального однообразия и тишины она казалась сейчас Кравцову самой уютной на свете. «И жизнь хороша, и жить хорошо!»

Проехали маленький городок, лежавший в долине, — тот, куда по субботам и воскресеньям ходили в увольнение солдаты, — и стали подниматься по широкому, хорошо укатанному проселку к себе.

За ветровым стеклом газика, у подножия холмов, уже виднелись белые коттеджи, белые казармы. А холмы за военным городком были пустынны, лишь одна высокая антенна чуть заметно прорисовывалась в тускловато-синем небе. Но там, среди этих холмов, и сейчас, в канун праздника, обычной, будничной жизнью