Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

частное ставящие в пику общественному, двор в пику целине. Вероятно, благодаря ниспровергателям появились и лишние люди, ненужные люди, опрокинутые, отмененные, люди-предатели, люди-материал, люди-мясо.

Большевики власть взяли. Что им ваши болезни? Они мировую революцию раздувают, не до поноса. С проказой сами боритесь. Больное сознание нынче в моде. Они изберут тут среди вас комячейку, издадут резолюцию, науськают и станут требовать исполнения. И если вы, дорогие мои, забудете то добро, что давал вам тутошний персонал, если отречетесь от правил здравомыслия, обречете себя на гибель. Мир рухнет, Дом трезвости рухнет. И солнца так и не выйдет ни одного. Сплошная воробьиная ночь. Будете биться грудками об стены, как обезумевшие, потерявшие ориентиры воробьи, и падать замертво.

На койке слева доктор подоткнул край свесившегося одеяла. Раскрыл стеклянные двери палаты и вышел. Пациенты не аплодировали ему. Они спали. По коридору он шел как денщик, схоронивший своего офицера, сподвижника по военным кампаниям, или как старая нянька, вырастившая три поколения дома, шаркая галошами на слоновьих ногах, когда никакая обувка кроме галош не налезает. Дежурная сестра проводила спину доктора жалостливым взглядом и долго слушала удаляющиеся шаги вниз по лестнице с лиственничным орнаментом на перилах.

Из кухни на лестницу долетают споры. Визгливый голос кастелянши и вялый Евгении.

– Грязной картошку-то кто ж чистить?

– Я мыла.

– Дай-ка сюда. Не мыла ни че.

– Я мыла!

– Вона, в земли!

– Мыла!

– Да рази ж так моють? Эх, ты, теха…

– Невыносимо ваше недоверие. Вам картошка важнее чувств.

– Чувства не сваришь. На межделях обучу тя картошку мыть. Ну вот, обиделась… А на че?

Раздосадованная Евгения прошла в двух шагах и отца на лестнице не заметила. Не в удивление, нынче перебои с электричеством и Дом трезвости чаще погружен во тьму, можно ноги переломать. Доктор послушал булькающий звук тонущих в чанах с водой клубней. Кастелянша чистила умело, одну за другой бросала. Теперь картошка основной продукт питания на Преображенском. В радость подсказка коменданта заготовить картофель в достаточном количестве. Достаточном для чего? Ежели дело так пойдет в молодой советской республике, непрошенно свалившейся на головы, что картошка останется единственным средством пропитания, а пациенты будут прибывать, то запаса не хватит и до середины зимы. Доктор постоял у перил, слушая бульканье и глядя вниз, в полутьму кухонного подвала. Прежде так навязчиво не пахло кухней, теперь же во всем Доме трезвости стоит запах гнилой картошки и квашеной капусты, отчего? Словно разлагающий дух «красного времени» и сюда проник, где персонал изо всех сил пытается поддерживать гигиену, распорядок и режим. Постоял, недоумевая, и задумчиво побрел вслед за Евгенией на свою половину. Из кухни доносилось, как ни в чем не бывало, благостное старушечье пение:

В островах охотник цельный день гулявает,

Яму счастья не-ету – эх, сам себе ругавает.

Как яму бы-ы-ыть, счастье заслужить, заслужить?

Нельзя быть яму весё-яламу, что зверь не бяжить…

Столь ошеломляющих, переломных событий со страной не мог бы предугадать даже самый мощный визионер, что же говорить об обычном человеке. Хотя Филипп Удов не считал себя обычным, не каждому удается взмыть в небо, попасть в газеты или получить приглашение сняться в фильме. Но недавно произошедшие два события в его собственной судьбе на время заслонили происходящее вокруг.

Москва резко переменилась: из барствующей в нервическую. Течение обыденной жизни на грани паники. Событийность, смена настроений, шли с такой скоростью, что казалось, прежде не знали токов жизни и лишь с началом 1917-го вынужденно ощутили их на вкус. В начале года антивоенные манифестации с плакатами «Долой войну!», потом Путиловский закрыли из-за стачек и митингов, начались бессрочные забастовки. В Петрограде ввели хлебные карточки, Москва ужаснулась и судорожно принялась скупать хлеб, создались перебои. Дума бурлила. Военные перекладывали всякие, большие и малые, решения на Главнокомандующего, саботируя работу. Император смешался, спешно выехал в Могилев, в ставку, оставив столицу, чем, похоже, совершил роковую ошибку. Дела империи шли из рук вон, а газетные новости устаревали, едва выйдя. Каждая из них пригвождала читавшего до того времени, пока не выходила следующая новость, разгромнее предыдущей.

Возможно, вся кутерьма закрутилась с убийства Распутина. Подобного неспокойного, истеричного празднования Нового года, как с 1916-го на 1917-й, и не вспомнить. Столь громкое дело в канун праздника потрясло Петербург, рты раскрыли в Москве и провинции. Слухи винили в преступлении членов императорской фамилии: князя Дмитрия, Ирину Романову, а также и ее супруга Феликса Юсупова. Верилось легко, разбираться недосуг. Февральская революция, манифест об отречении царя, за пять дней отречение двух царей, безмолвие пятнадцати Великих князей, не вступившихся за родственника-монарха, арест Николая Второго в Царском Селе, бесовщина с временщиками, кереновщина, взрывы на железной дороге, захваты типографий, потом всюду слова «советы», «Троцкий», «Ленин», картавая речь над толпою. Восстание юнкеров, побеги на простынях, расстрелы у Петропавловки, сотни жертв. Император – в Тоболе, немцы – в Риге. Есть отчего потерять голову.

Итогом всему понимание: большевики взяли власть. Факт. Запрещенные с революции 1905 года подпольщики нынче верховодят заместо монаршей династии. Кого держаться: советов, Думы, дворянства? И все же одно за другим, два события, затрагивающие личную жизнь, отвернули Филиппа от поглощения новостей. Первое произошло в аэроклубе, куда он сумел под конец 1916 года устроиться на ставку инструктора. Инструктору необязательно самому взмывать в небо, охотнее он брался за обучение рулировать по летному полю и чтение лекций о воздухоплавании. Собственный страх высоты тщательно скрывал от новичков, уча тех на земле, на списанной технике и тренажерах. Пилоты осваивали теорию, матчасть, путевые карты и воздушные маршруты, все, чему когда-то обучался он сам. Жалованье инструктора курса небольшое, но стабильное. Главное, служба в авиаотряде давала защиту от попадания в мобилизационный план. Армия имела двойной комплект военных летчиков и страдала лишь от нехватки аппаратов. «Охотники» вступить в воздухоплавательный флот с некоторых пор призывались лишь при наличии собственного летательного аппарата. Филипп радовался: и с этой стороны безопасно, своего аэроплана у него нет.

Но в связи с боевыми потерями на фронтах ситуация изменилась, и к третьему году войны остро понадобился людской ресурс: пилоты. Пока конкретно ему – инструктору Удову – не поступал приписной лист, но авиаотряд аэроклуба поставлен на учет и в случае острой необходимости может быть направлен в действующую армию. Выпускникам курса обещали звание прапорщиков. Дела на фронте шли неважно, война затягивалась. Первые ее причины и цели размылись со временем, и вместо них возникали сомнения, вопросы о бессмысленности тянуть и о сроках окончания. Прикрепление аэроклуба к