Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

«Пойду к Федору Сергеевичу. Хоть на пять минут, если пустят».

Поглядывая вокруг, радуясь теплу и солнцу, Кравцов свернул к терапевтическому отделению, на удивление легко поднялся по каменным ступенькам (нога совсем-совсем не болела!), взялся за блестящую медную ручку застекленной двери.

Девушка в белом халате и в белой косыночке распахнула перед ним вторую, внутреннюю, дверь, придержала ее, чтобы он прошел.

— Простите, — сказал Кравцов, глядя ей в темные, заботливые глаза, — вы здесь работаете?

— Здесь.

— А как проникнуть в седьмую палату? К полковнику Лагутину.

Девушка отвела глаза, посмотрела куда-то вверх, вспоминая:

— Лагутин… Лагутин…

— Его привезли с инфарктом, — подсказал Кравцов.

— Ах, этот!.. Точно — он в седьмой.

— К нему можно?

— Не знаю. Это может сказать только лечащий врач… — Девушка вдруг улыбнулась: — Да проходите! Обход кончился. Проскочите — никто не заметит.

Федор Сергеевич лежал в палате один: сосед, подполковник, находившийся на обследовании перед увольнением в запас, пошел в лабораторию — не то сдавать, не то уточнять какие-то анализы.

Когда Кравцов тихо приоткрыл дверь, Федор Сергеевич как раз переворачивал газету, которую читал. Он сдвинул очки на лоб, посмотрел, кто бы это мог быть, и сразу узнал своего соседа:

— О! Андрюша! Заходи, заходи!..

— Здравствуйте, Федор Сергеевич, — негромко сказал Кравцов, прикрывая дверь. — Мне сегодня разрешили выйти, и вот я прорвался, как говорится…

— Бери табуреточку, садись.

Кравцов взял стоявшую у входа табуретку, на цыпочках прошел к койке Лагутина, сел. Тот протянул ему руку, некрепко пожал:

— Все-таки с палочкой?

— Так, на всякий случай.

— Ну — здравствуй… Тоня мне рассказала обо всей этой истории. Как сейчас?

— Нормально. Как вы?

Внешне Лагутин выглядел неплохо — только чуть побледнел и похудел. Он сделал движение, словно хотел пожать плечами:

— Пока вроде выкарабкался… Но честно тебе скажу: надеялся мало. Валентине Григорьевне спасибо: не растерялась тогда. И из вашей санчасти сразу машину прислали.

— Долго вам еще лежать?

— Не знаю. Говорят, после инфаркта месяцами пластом лежат. А я всего семнадцатый день… Поменьше движений, никаких волнений. — Лагутин кивнул на газету: — Читать не рекомендуют. Я уж тайком, у соседа беру… Неспокойно в мире-то, Андрюша, весьма неспокойно.

Кравцов улыбнулся.

— Федор Сергеевич! — Голос его окрасился в шутливо-приказные тона: — Все разговоры на эту тему отставить!

— Понимаю. Разговоры отставить можно. А мысли?

— И мысли надо отставить. Все отставить — до окончательной поправки.

— Стараюсь. Да вот не очень-то получается.

Лагутин вытянул вдоль койки правую руку, левую положил на сердце, прикрыл глаза.

«Кажется, зря я пришел, — подумал Кравцов. — Разволнуется старик… А ему же вредно! Лучше уйти, пусть лежит, отдыхает».

— Знаешь, Андрюша, — не поднимая век, сказал вдруг Лагутин. — Я вот тут лежал как-то ночью… Спать не могу — боюсь. Боюсь: а если усну и не проснусь? И думал. Володька мой не захотел стать военным, — видно, дедовское наследие победило: дед его по матери ученым агрономом был, профессором, доктором сельскохозяйственных наук. Передал ему мечту… если можно так выразиться, об агрогородах, об аграрной промышленности, что ли… И пошел мой Володька в институт механизации и электрификации сельского хозяйства. Окончил с отличием, инженер, божьей милостью. Сейчас на Кубе, в командировке, завод какой-то налаживают… А я мечтал, чтоб мой сын военным был. Я на него, конечно, не в обиде — человек сам должен решать, чему посвятить жизнь. Но… — он помолчал, открыл глаза, чуть повернул голову на подушке направо, к Кравцову: — Да, лежал вот тогда ночью и думал: а если это конец?

— Федор Сергеевич!..

— Погоди, Андрюша… Я что хотел сказать? Думаю: если это конец, что я завещал бы сыну, будь он военным… ну вот, как ты. Много всяких мыслей было. А потом все как-то отсеивалось, отсеивалось… И осталась одна: завещал бы тревогу. Постоянную тревогу, постоянное беспокойство о деле, на которое ты поставлен. Постоянное беспокойство о том, чтобы честно и хорошо выполнять воинский долг. Все остальное приложится. А тот, кто служит ради званий и должностей, конченый человек, Андрюша, поверь мне. Я прослужил в армии около тридцати лет, с двадцать седьмого, видывал таких… Ну вот… Володька мой далеко, а ты близко. Тебе и говорю.

— Я понял вас, Федор Сергеевич.

По коридору кто-то прошел. Кравцов прислушался: сюда? Нет, мимо. Но все равно — надо подниматься. Лагутин словно прочитал его мысли:

— Ты уже хочешь идти? Ведь и десяти минут не побыл!

— На первый раз хватит, Федор Сергеевич. Вам нужен покой.

— К сожалению…

Пока они разговаривали, палата как-то незаметно наполнилась тихим, неярким солнечным светом. Он поблескивал на тумбочке в графине с водой, на старомодных никелированных спинках кроватей, теплым косым квадратом лежал на полу у самой двери.

Кравцов поднялся:

— Я буду заходить, Федор Сергеевич.

— Обязательно заходи, Андрюша. Валя-то бывает у тебя?

— Каждый приемный день.

— Привет ей. И зайдите как-нибудь вместе.

— Зайдем.

— Ну, ладно, шагай… И не очень-то тут задерживайся. Ведь это заведеньице-то не по нашему вкусу, а?

— Точно. Не по нашему.

К себе Кравцов сразу не пошел — присел на садовый диванчик в аллейке, откинулся на спинку, подставил лицо нежаркому солнцу, глядевшему в госпитальный сад сквозь ветки осыпающихся деревьев.

Странно, но ему почему-то было сейчас стыдно перед Лагутиным, он казался себе маленьким и ничтожным по сравнению с этим человеком, сраженным тяжелой болезнью. «Сколько еще ненужных, порою просто постыдных мелочей отравляет нашу жизнь… Дурацкие, нелепые ссоры, ребяческие обиды, самолюбие сверх меры… Пыль, пыль… И за этой пылью иногда просто не разглядеть великого и главного…»

— Ну