Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

Кравцов перебил его:

— Щеглов что?

— Подробностей не знаю. Но разговоров никаких. Надо полагать — все в порядке.

— Извините, товарищи офицеры, — с иронией и с упреком сказала вдруг Леночка, поднявшись, — я пойду, не буду вам мешать.

— Простите нас великодушно, Елена Федоровна! — Кравцов покраснел. — Мы действительно… О делах, Володя, в другой раз. Хорошо?

— Ради бога, не беспокойтесь! — Леночка улыбнулась: — И продолжайте, пожалуйста. А я пойду. Поправляйтесь, Андрей Николаевич. — Она взглянула на Кравцова какими-то чужими, повлажневшими глазами. — И больше не попадайте в подобные истории.

— Спасибо, буду стараться… Но… Одну минуточку, Елена Федоровна! Я только подпишу статью — и поезжайте. Вдвоем же веселей. — Кравцов повернулся к Омельчуку: — Твой фаэтон тут?

— Да. — Омельчук посмотрел на Леночку: — Действительно, зачем вам электричка, автобус… У меня же мотоцикл! Зверь, а не машина!

Леночка села:

— Хорошо. Я поеду с вами.

— Ну и отлично! — сказал Кравцов. — Я сейчас подпишу статью — и все, вы свободны, можете ехать.

Это был для Омельчука самый трудный рейс: ему и хотелось показать Леночке, что мотоцикл у него действительно «зверь» и водит он его «классно», и хотелось проехать так, чтобы лишний раз не тряхнуть коляску, в которой она сидела, полуприкрыв ресницами глаза, иногда отворачиваясь от встречного ветра.

Ехали молча. Тихо разговаривать было бессмысленно — все равно ничего не услышишь, а кричать… То, что хотелось бы сказать Володе Омельчуку, можно было говорить только негромко, только очень нежно, только так, чтобы слышали они двое и больше никто.

Он довез Леночку до калитки палисадника перед их коттеджем, соскочил с седла, подал ей руку, помогая выйти из коляски.

— Спасибо, — кивнула она, не поднимая глаз. — Спасибо. Мы доехали очень быстро. С электричкой и с автобусами я потеряла бы часа три, а то и больше.

Все, что нужно было сказать, она сказала, а он все стоял и смотрел на нее — как тогда, когда провожал на день рождения к подруге. Она все понимала — и это было невыносимо.

— Ну — до свиданья, — через силу улыбнулась Леночка, протягивая ему руку. — Мне надо собираться.

Не выпуская ее руки из своей, Омельчук безнадежно спросил:

— Можно мне отвезти вас в аэропорт? Я заеду в четыре тридцать. Или когда вы скажете.

— Спасибо. Но майор Ясный обещал маме машину — она хочет проводить меня. А втроем на мотоцикле… Да еще чемоданчик.

— Да, конечно… Я не подумал. — Еще секунду-другую Омельчук стоял, словно что-то решая, потом поднял глаза: — Да, конечно, я об этом совсем не подумал. До свиданья.

Сдвинув брови, он медленно подошел к мотоциклу, сел, завел мотор и, резко газанув, сорвался с места.

Вечером, после плановых занятий, он долго сидел с Иваницким и еще одним оператором в радиоклассе. Пытались разобраться, где и что заедает в той самой схеме, над которой они давно бились. Иваницкий толстым синим карандашом чертил что-то на листках из тетради, что-то объяснял, иногда хватал паяльник и порывался попробовать все прямо на приборе, а в голове у Володи Омельчука стоял сплошной туман. «Это уже все! Уже окончательно все! Да и напрасно я еще на что-то надеялся…»

Домой он ушел в начале десятого. Брел по тропке не спеша, засунув руки в карманы плаща. Городок в долине, резко выделяя горб ближнего холма, отсвечивал в небо своими неяркими огнями, впереди, возле офицерских домиков, желтели редкие фонари. Было прохладно, сухо и очень тихо, под ногами шуршали мелкие камни и умершая, иссохшая трава…

Он прошел мимо своего домика до самого конца улочки, остановился напротив коттеджа, в котором жили Лагутины и Кравцовы. В комнатке у Кравцовых розовато светился за занавеской торшер, окна Лагутиных были наглухо темными, черными, как навалившаяся на землю осенняя ночь.

«Конечно, уже спят. В четыре им надо вставать, легли пораньше… Ну что ж — прощай! Тебе-то я могу сказать «Прощай!» — ведь это навсегда…»

Омельчук постоял еще с минуту. В душе была жуткая, беспросветная пустота, и на какой-то миг ему показалось, будто вокруг медленно погасли все звезды и все огни, а он один — совсем-совсем один! — оказался среди ночи в холодной, неоглядной, темной пустыне.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Десятого октября, после обеда, Кравцов на костыле, с еще наложенными на правую ногу шинами поковылял вместе с медсестрой в рентгеновский кабинет. Глядели недолго — аппарат выключили буквально через полминуты.

— Чем порадуете, доктор? — спросил Кравцов, когда рентгенолог зажег маленькую, прикрытую кусочком розовой материи лампочку у себя на столике и сел писать заключение.

— Порадует лечащий врач.

— А вы, значит, не порадуете?

— Полагаю, что через недельку сможете разгуливать на двух ногах.

— Без костыля?

— Без костыля.

Всю ночь за окном палаты рывками посвистывал ветер, дувший с моря. Густо и неумолчно шумели в маленьком госпитальном садике высокие деревья, в раме дребезжали стекла, снаружи что-то тягуче поскрипывало. Кравцов думал, что этот неожиданный ветер надует дождь, что опять, как тогда в сентябре, хлынет на землю ливень и заполыхают в тучах ветвистые, синие зигзаги молний.

Но он уснул, а дождь так и не пошел. И когда проснулся утром, в палате было тихо и солнечно, а за окном безветренно, светло и как-то не по-осеннему, не по-октябрьски очень радостно.

Через неделю, как и пообещал рентгенолог, Кравцов, накинув поверх халата шинель, впервые вышел в госпитальный сад — без костыля, с одной палочкой. Гипс с руки у него еще не сняли, и она тяжело висела на широкой черной перевязи. Но боли уже не чувствовалось — ни в руке, ни в ноге. Это радовало Кравцова: значит, все идет хорошо и скоро благополучно кончится его невеселое больничное житье-бытье.

День стоял тихий и светлый. Песчаные дорожки были кое-где засыпаны облетевшими