Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

между делом, читая вести с фронта. Прощаться в городе, кроме Вальки, не с кем. И на память взять нечего. Разве голос и слова: «Раздень с меня рубашку». Ехать, ехать, воевать, жить и знать одно: главное приближается, а лучшее наступит.

1917. Слом

Пришел всему конец.

Всему.

Конец.

И настало безмолвие Небес на земле.

Ожидали конца ужаса и наступления лучших времен.

И вот ужас сменился другим ужасом, а лучшее отступило до времени.

Доктор ходил между палатных коек и внимательно вглядывался в лица своих пациентов. Старался говорить доходчиво, убедительно, с паузами. А получалось сбивчиво и невнятно.

Большевики власть взяли.

Сплошная воробьиная ночь, после которой странно тихо на улицах. Нет привычных городских звуков. Как будто вата в ушах. Люди молчаливо и бесшумно пробегают мимо друг друга. Оглоушило.

Должно быть, Кто-то Огромный, Невмещаемый в понимание человека, прощал до времени. Сетовал: опять самодовольные подняли нечаянную радость с дороги и не поблагодарили, знаковую встречу назвали случайностью, чудо приняли за должное. Говорят, мы счастья не знаем, а сами окунаются с головою в счастье непризнаваемое.

Велика ныне неразбериха. Велика по масштабам. Каковы расстояния, такова и неразбериха. Наша очередь быть распятыми. Мы не все знаем о мире. Предложено посмотреть до Конца. Все новые и новые люди совершают старые ошибки. Некоторые фигуры знакомых наглядно сереют. Вот ведь странно, были людьми с голубыми глазами, красными губами, алым сердцем. И вдруг густо сереют. От серого до черноты всего-то с полтона. Доктор Вепринцев недоумевал, неужто прежняя жизнь с ее трудностями, с ее драмой и трагедиями – была спячкой?

Война шла, революция пронеслась, что грядет? Смерть всегда наступает внезапно. Смерть всегда получает свое или с эхом ружейного залпа, или с отчаяньем, влитом в вино. Людям проще всего винить своего Бога. Это виноват вон Тот, с иконы.

Большевики власть взяли. Но ведь установлению большевизма расстояния не помешали? Послушайте, братцы, политики пускай играются, наживаясь на простодушии. Простого человека пускай не трогают. Больного не трогают. Врачующего не трогают. Не втягивают, не вовлекают. Дело возведенное пускай не рушат, убийцы света. У нас и без того тяготы, не оскотиниться бы, не стать зверем в наступившей тьме. Время ложное пришло, время доносов, победы цинизма и подлости. Время торжества людей с торричелевой пустотой внутри. Не твое время. И кажется, ты вычеркнут, ты за горизонтом судьбы.

Доктор, обращаясь не во внутрь Дома трезвости, но к миру большому, недоумевал: от хорошего ищут ли плохое? И там, в большом мире, словно все поголовно нездоровы. Всей страной заболели? Вирус. Несогласные, не поддавшиеся болезни, не инфицированные, выдворены – спаслись, стало быть? Значит, оставшемуся нужно выживать самому. Нужно выждать приход здорового времени. Нужно дожить до времен спасения. Кто-то должен говорить правду, как недужному подавать стакан воды.

Послушайте, а ведь потом про нас станут болтать, что жили мы плохо. Это мы-то дурно жили? Купол над нами всегда был. В обычные дни его защиту не видим. А в Рождество, на Пасху, на Троицу замечаешь вдруг небесную кровлю, над тобой возведенную. Наша прошлая жизнь, отмененная ныне, не так страшна, как эта наступившая эра «свободы, справедливости и равноправия». Как бы теперь прошлой жизнью ни пугали, как бы ее ни обругивали и как бы ни оболгали, помните, та жизнь была неплоха, не всем справедлива, но неплоха.

Большевики власть взяли. А разве плохо мы жили? По указу Николая Первого создали физическую обсерваторию. Ежедневно наблюдали состояние погоды. Царскосельскую железную дорогу еще при Пушкине выстроили. Почитай, больше пятидесяти лет как связали Москву-матушку с Петербургом, за сутки по «железке» добраться можно было, пока не установили на дороге большевистский порядок. При Алексееве, градоначальнике из староверов, завели в Москве насосные станции и пустили водичку до каждого дома. До каждого! Канализацию провели, скотобойни вывели на окраину, вонь ушла. Алексеев восемь лет в градоначальниках служил, а от жалования городского головы отказывался. Двенадцать тысяч рублей в год помножить на восемь лет… А вот Крестовские башни-близнецы он выстроил на собственные сбережения, ни копейки на них из казны не взяв. А ведь лишь Алексееву антиквар Третьяков доверил коллекцию городу передать, устроить первую городскую картинную галерею. Землю под Музей изящных искусств выделили и ведь выстроили музей, вот государь упраздненный на открытии ленту разрезал. А про Алексеева байка ходила, собирал он по купечеству денежку то ли на психбольницу, то ли на ливневку для Москвы. А купечество-то народ зажимистый, не спешили мошной трясти. Говорят градоначальнику, в ноги бухнись, дадим те денег. И бухнулся прилюдно. Получил на больницу и на ливневку. Правда, может, через то и погибель нашел. Душевнобольной пристрелил его.

В городе бесплатные читальни открывали, вот хоть на Сретенке морозовскую возьмите. В Астраханской губернии, в Калмыкии улусские сельские школы учили грамоте русских и калмыков, как мальчиков, так и девочек. Полторы тысячи, почитай, детишек за год получали там первоначальное образование. И это не сейчас в семнадцатом году, нет, бросьте, это все на памяти лежит. Еще от своего деда знал, будто в Елизаветпольской губернии зажиточный оброчный крестьянин каменный дом выстроил рядом с каменной усадьбой своего благодетеля да в благодарность за благосклонность небес отлил колокол для городской церкви. Выкупился всей семьей. Случайные такие знания я вам привожу, нестройные, из разных широт былой нашей жизни. Потому как голова трещит от несправедливости, подтасовок и передергиваний. Хорошее было!

По ком ликуете нынче, братцы? Вы ослеплены и под фугу на дудочке идете на сеанс отрезания ушей, чтобы не только не видеть, но и не слышать. А обоняние-то у вас осталось? Нюхайте, нюхайте, братцы. Ихняя свобода народов скверно пахнет. Вы обманываетесь, вслед за разрушителями присваивая мир одним себе. А как же несогласным быть? Самоизничтожиться?

Большевики власть взяли. И у вас хотят забрать вашу землю, предлагая завоевать чужие земли. Нынешняя жизнь – великое искушение возможностями. И вот ты, получивший надел земли, ночную вазу из барского дома и право орать на митингах, стоишь обольщенный и отягченный несколькими смертными грехами вдобавок к прежде нажитым грехам пьянства или разврата. И называешься свободным гражданином свободной страны.

Незабвенный «знаток жизни» старший ординатор Тюри прежде говаривал о восстановлении человека. Чем-то покоя не давала та мысль, теперь ясно открылась. Восстанавливать человека? Стало быть, вы человека сперва разрушите, низведете, а потом восстанавливать станете? Какого рожна? Ах, вот они – те самые новые-новые люди, новее новых людей Чернышевского. Реформаторы-колоссы, масштабники, замещающие естественные права на липовые свободы, заменяющие милосердие потребностью завоевывать,