Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

от непрерывного разрыва снарядов, свиста пуль, задыхавшийся от спазма в груди, умирающий воин бросается вперед и с неосмысленным, но животным, физическим напором: сдохни и ты, отравитель, несется на недюжинной силе мщения. И побеждает или гибнет в порыве наивысшей отваги.

Когда стих артобстрел, и неприятель двинулся на Осовец «коробками» батальонов пехотинцев, в полный рост и в полной уверенности маршевого прохода в мертвую крепость, когда стало видно, что попытка обороняющих атаковать захлебывается из-за узкого лаза в своем же проволочном ограждении, Родион приподнялся на банкете и, с банкета встав на колено, перевалился на верх земляного бруствера. Ротмистр что-то кричал в спину, кто-то предостерегающе махал справа. Но из-за слез и «тумана» в глазах не разобрать. Пули тихонько попискивали рядом, сбивая в пыль сухую землицу. Четыре широких шага-прыжка, и с ножницами для разрезания он оказался у «колючки». Несколько нервных неточных движений, и лаз существенно расширен. В спину толкает дружное ротное «ура!», справа в руках знаменщика вздымается полковое знамя, и вот уже впереди стройные «коробки» смешались, разрушились от вида несущихся на них с перекошенными, обожженными лицами, замотанными тряпьем, и в заблеванной форме «мертвецов». Родион успел увидеть, как неприятель бежит врассыпную. Но в следующий миг свирепый, разрушительный грохот в ушах. Вздыбленную землю перед ногами и переломленное пополам древко по правую руку заметил одновременно.

Сухой лист карябал кожу лба. Человек точно не знал, березовый или ольховый. Он не мог открыть глаз, не мог убрать лист с лица. Он не знал, сейчас день или ночь. Ветер шевелил волосы на макушке. Вспененный чернозем плотной массой лежал на туловище, лице и руках, давил грудь. Правой ноги он не чувствовал, вместо нее будто вставлен кол, а ступне левой холодно, как если бы он был босиком. Мысль: где же сапог сменила другая – чем дышать? А зачем в могиле дышать? Мертвые не дышат. Здесь совсем темно, совсем тихо. Век не поднять, во рту земля. Значит, вот так умирают люди? Но он не помнит, как умирал, как его хоронили. Была ли панихида? Приезжала ли на похороны мать? А она, милая девочка с пшеничными локонами, целовала его в лоб? Здесь ледяной мрак. Здесь слышны глухие голоса из других могил. Кажется, один голос женский и мужские голоса. О чем говорят те покойники? Спросить их, сейчас день или ночь? Но он мертв, как и те мертвецы рядом, зачем ему время? Почему же тогда сухой лист царапает кожу лба? Почему в волосах путается ветер? Дрожь на ступне означает, что он не потерял себя, дрожь означает жизнь! Мертвые не чувствуют дрожи. Дышать все тяжелее, не выплюнуть землю изо рта, не закричать. Вот так уходит из тебя жизнь…

Кто-то задел его голую ногу, больно. Он не может позвать на помощь, подать знак. Он может издать стон и пошевелить пальцами. Через толщу чернозема долетел женский крик, и земля на груди заколыхалась, должно быть, чьи-то руки стали разгребать комья. Но он того не видел, он умирал.

В палате после операции ему рассказали, что санитары из врачебно-питательного отряда несли раненого на носилках. В темноте сестра милосердия запнулась о его ступню, торчащую из земли, она упала, на нее рухнул раненый с носилок. Обнаружилось, мертв. А торчащая из-под насыпи нога шевелила пальцами. Засыпанного откопали и доставили в полевой госпиталь. А крепость они тогда отстояли.

В части сперва зачислили его в «пропавшие без вести», спустя долгое время счастливо выяснилось: жив. Большой фронт на полторы тысячи верст, большая неразбериха. После полевого госпиталя отправлен в дивизионный, а затем – в тыловой. Оттуда через три месяца, прихрамывающий, с палочкой прибыл на марциальный курорт в Олонецкую губернию. Лечебные ванны и прочие процедуры восстановили его со временем так, что палочка при ходьбе не понадобилась, он почти перестал прихрамывать, лишь шрам на бедре и редкие судороги гребенчатой мышцы напоминали о ранении. Долго сохранялся надсадный кашель. Вернуться в свою часть не получалось, ушли далеко. Он догонял с кавалерийским полком. А догнав своих в Буковине и снова приписавшись к части, узнал о награждении серебряным Георгиевским крестом и двухнедельным отпуском.

О произошедшем Родион скупо и бегло рассказал Валентину, взяв с того слово молчать. Сам в день отъезда одет по форме, на груди серебряный «Егорий» с муаровой лентой. Война обострила его чувства, лишила сантиментов, но не жалости. Война выпрямила взгляд, научила не отворачиваться от «неудобного». Война обидела его, как никто никогда не смог бы обидеть. Война убила его мир, где лошади мирно паслись в лугах, а не заходились кровавой пеной, таская орудия.

Оба торопились выговориться, когда выпадет свидеться снова? И все же самым тревожащим Родион с Валентином не поделился: схождением и разрывом с Женей. А Валентин не рассказал, как комиссованный из армии со справкой о негодности вернулся на свою вакацию в «Гном-Роне». Филиппу предложили рассчитаться, чтобы на его место принять какого-то калеку. Удов вынужден взять расчет, но винил в своих неудачах Петрова, как и в подделке справки и самого плоскостопия. Зося передала, что Удов устроился инструктором в авиационный отряд «Огнеслава» в надежде избежать отправки на фронт, поскольку «огнеславцы» обучают пилотов для армии.

Тулубьев чувствовал: Валентин недоговаривает, но выпытывать не хотел. Валечка и вправду не мог выложить всю подоплеку охлаждения с Удовым, поскольку подробности касались сестры. Он хорошо помнил сестрины слезы в день ее именин. Те слезы пролегли между ним и Филиппом. Родион и Валентин прощались смущенные не растерянным теплом друг к другу, понятно раньше – студиозиусы, а нынче распорядитель-десятник на крупном строительстве и унтер-офицер, фронтовик, нынче они – мужчины, подмятые чувством долга, и вдруг смущаются как мальчики-гимназисты.

– Значит, едешь?.. – мямлил Валечка.

– Другого не дано. Солдатушки из инженерной роты… побратимы, – даже говоря о серьезном, Родион смеялся глазами. – Писать не обещаю.

– А тебе куда писать? – с надеждой вскинул глаза Валя.

– На фронт, Тулубьеву. Да не надо, скоро вернусь.

– Адрес Дома трезвости ты знаешь. Дом крепко стоит на месте. А скоро ли кончите?

– К концу идет. Месяца за два кончим.

При их расставании ненавязчиво присутствовала Москва, она противилась подступающей осени и более прочего интересовалась прогнозами погоды. «Метеорологический вестник» в военное время не выходил, синоптика приписана к военной тайне. Городская физическая обсерватория по-прежнему разрабатывала методы заблаговременности, запускала воздушных змеев с приборами и аэростаты, но на нужды армии, не города. Москвичи держались за привычный комфорт городской жизни и упрямо ожидали жаркий август, а за ним и «бабье лето», планировали выезды к морю на «бархатный сезон»,