Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

— На тебя в первую очередь.

— На меня — ладно…

— На всех вас, дорогуша, на всех! На ваш расчет, на вашу батарею! Идите вы все к черту! Надоели…

Не говоря ни слова, маленький коренастый Белобородько развернулся, и, если бы не Девяткин, успевший схватить его за руку, он влепил бы Геночке по левой скуле. Щеглов, совсем не ожидавший этого, мотнул головой, попятился, зацепился за край скамейки и упал.

— Убью! — рявкнул он, вскакивая.

Но сзади его уже держали двое — Ованесян и Волокитин.

— Сядь!

— Да я ж из него… свиную отбивную…

— Сядь, тебе говорят! — прикрикнул Ованесян.

Белобородько, бледный и дрожащий от злости, стоял, стиснув кулаки и глядя только на Щеглова.

— Ты что, сдурел? — мягко спросил у него Девяткин. — Ты что, Максимушка? Руки об такого пачкать?

— Я не за себя, — сквозь зубы проговорил тот. — Я не за себя. Ах, паразит! Плевал!.. На расчет плевал, на всех плевал… Да ты…

— Я да ты! Заткнись! — хрипло пробормотал Щеглов. — Окунись вон в бочку головой, остынь.

— Дурак! — Белобородько отвернулся и полез в карман за сигаретами. — Опять до тебя не дошло. Безмозглый ты какой-то… честное слово!

— Точно! — кивнул Девяткин. — А насчет «плевал» мы еще с тобой на бюро поговорим!

— Пожалуйста. К вашим услугам.

— Не хорохорься, не хорохорься… Обломаем твой дурацкий характер!

— Тихо, ребята! — сказал Никурадзе. — Старший сержант идет.

Молчанов сразу почувствовал, что за десять минут, пока он ходил к командиру батареи, тут, в курилке, произошло что-то серьезное. Нахмурился, спросил:

— В чем дело?

— Ничего особенного, товарищ старший сержант, — ответил Волокитин. — Щеглов сказал, что он плевал на наш расчет, на всех нас. А Максим ему ответил.

— По морде мне хотел, — добавил Щеглов. — Руки распустил…

— Он что, стукнул тебя?

— Хотел.

— А-а… Так что, Волокитин?

— Щеглов сказал, что он плевал на наш расчет и вообще на все плевал, — повторил Волокитин.

— Мо-ло-дец! — медленно повернулся к Щеглову Молчанов, посмотрел на него долгим, недвижным взглядом. — Говорили так?

Геночка поднялся со скамейки:

— Говорил. Ну… сами же понимаете, какое у меня сейчас настроение.

— Ладно. Разберемся во всем, — пообещал Молчанов. — Разберемся… А насчет вас, Щеглов, мое решение пока такое: буду просить комсомольское бюро, чтобы ваше поведение обсудили на комсомольском собрании. На открытом. Вот так. Честно говорю: надоело с вами нянчиться.

Молчанов сел, достал сигарету, потянулся к Волокитину прикурить.

— А насчет зачетов-то как? — не поднимая головы, тихо спросил Щеглов.

— Командир батареи поговорит с комиссией. Посмотрим.

В этот день Геночка Щеглов впервые по-настоящему почувствовал себя одиноким, чужим среди людей, с которыми служил уже почти год. Но и чувствуя это, он не хотел сдаваться, не хотел даже самому себе признаться в том, что во всем виноват только он, один только он. «Придираются. Один раз выпил тогда в увольнении, полгода назад… С тех пор и пошло. Одно за другим. Все воспитывают, воспитатели!» Никакого преступления он не совершил. Подумаешь, не сдал зачета на классность! Не обязательно всем быть классными специалистами. А насчет этого самого «наплевать» поговорят-поговорят и забудут. Великое дело! Ну, сорвалось с языка слово, подумаешь! Должны же люди понимать, какое у него было тогда настроение. Нет чтобы поддержать, начали читать мораль. Тут любой из себя выйдет и еще не такого наговорит!

Вечером Щеглов пришел в ленкомнату, сел за столик в углу, отдельно ото всех, стал думать. Чужой… Действительно, как чужой. Захотелось вдруг подойти и сказать: «Бросьте, ребята, простите… Чепуху нагородил сдуру. На классность пересдам, как только будет можно. И вообще ерундово мне очень, разве не понимаете?»

Лишь подумал об этом. Но не встал и не подошел: гордость и еще что-то такое, необъяснимое, но очень похожее на стыд. Из-за этого он никому не сказал тогда, когда открывали музей, что старший сержант Щеглов, о котором рассказывал бывший командир полка, — это его отец. Узнал его на старой фотографии из газеты, там же, в музее. Очень хотелось сказать, но было стыдно. Стыдно за себя.

А виноват дурацкий характер, самолюбие, рисовка, стремление относиться ко всему презрительно, с усмешкой: мол, подумаешь, все трын-трава и так далее. От Веньки Саксофона привилось, еще до армии, там, дома. Вот и живешь так: день прошел — и хорошо. Думаешь одно, а получается другое — себе вредишь и больше никому. Вон прошлой осенью трое солдат увольнялись — грамоты им выдали, под Знаменем сняли, провожали всей батареей. А тебе… тебе ж ведь и руки никто не подаст. Только вздохнут с облегчением. Да и сейчас, считай, тоже. Ошибки все видят, будто на лбу написано. А другого не видят и не знают, никто не знает, как ему нравятся ракеты, как он всегда любуется этими красавицами, как он хотел бы стать командиром расчета, таким, как Степан Молчанов, управлять всей этой умной техникой. Но признается он в этом только самому себе. Да и то не всегда — в минуты вот таких невеселых раздумий.

Дела складываются неважно. Лейтенант Бойченко прямо сказал после обеда: «Обсудим по комсомольской линии. Хватит! Натерпелись!» А если «наш Петя» пообещал — разобьется, но слово сдержит. Так что выхода нет. Придется отвечать за все. Ребята настроены агрессивно. Что ж, понятно: довел он их, тут уж никуда не денешься, факт. Как бы не додумались письмо домой написать. Это будет номер почище всякого выговора! И отцу позор.

Его неожиданно осенило — так, что он даже не сразу поверил пришедшей мысли: «Пойду к Долгушину. Покаюсь, попрошу до собрания не доводить. Неужели не посочувствует? Честно же хочу. По-настоящему честно».

Долгушин посмотрел в окно. Были уже сумерки, но на баскетбольной площадке еще играли. Время — начало восьмого. Пора домой — обедать и заодно ужинать. Говорят: семичасовой рабочий день офицера… Теория! Разве уложишься в