Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

глазами Белобородько, нашел его в противоположном конце ленинской комнаты. Максим Белобородько, розовый от волнения, сидел, опустив голову, нервно потирая руки и лишь изредка поглядывая на выступающих и на председателя.

— Кто еще хочет сказать?

Попросил слова писарь Запевалин. Этого никто не ожидал, и Белобородько, по всему было видно, насторожился. Позади Кравцова кто-то из солдат негромко сказал:

— Геночкин земляк и дружок. Сейчас отвод даст. Как дважды два.

Запевалин, невысокий, щуплый, с розовыми оттопыренными ушами, неторопливо прошел к столу, солидно, по-ораторски откашлялся.

— Ко всякому делу, дорогие товарищи, — торжественно начал он, — надо подходить серьезно, а не так себе, с кондачка. Мы строим коммунизм — это всем известно. Изучаем на политзанятиях, читаем в журналах и газетах. Солдат — тоже строитель коммунизма. Правильно, строитель и часовой. Утверждена новая программа партии, в которой есть моральный кодекс строителя коммунизма. Так вот, дорогие товарищи, надо посмотреть, как рядовой Белобородько, тысяча девятьсот сорок шестого года рождения, соответствует и живет по этому моральному кодексу…

— Вот демагог! — услышал опять за спиной Кравцов.

— Соответствует! — крикнул Волокитин. — Побольше некоторых других!

Девяткин поднялся, постучал карандашиком.

— А мне, товарищ Волокитин, кажется, — монотонно продолжал Запевалин, — что ваш друг Белобородько моральному кодексу не соответствует. Вместо разъяснения и кропотливой работы с человеком он полез на него с кулаками. И только своевременное вмешательство члена бюро товарища Девяткина предотвратило чрезвычайное происшествие. Кулаки и моральный кодекс! Надо человека, если он виноват или чего не понимает, воспитывать. И не кулаками! Я предлагаю воздержаться от рекомендации Белобородько в партию и как следует наказать его по комсомольской линии.

— Дай мне слово! — вскочил Сережа Никурадзе. — Девяткин! Дай мне слово! Очень прошу!

— Минуточку! — Девяткин повернулся к Запевалину: — У вас все?

— Все. Прошу записать в протокол и голосовать.

— Ладно. Запишем и проголосуем, когда очередь придет. Давай, Никурадзе!

Тот пробрался к столу, зло посмотрел на Запевалина:

— Ты демагог, Запевалин. Митроша правду сказал! Зачем развел тут антимонию? Мы все считаем, что Максим поступил, как кодекс требует. Правильно поступил. Понятно? Красиво ты тут выражался, как по книжке читал. Очень красиво! А я так думаю: если б Белобородько стерпел, смолчал, когда весь расчет, всю батарею обидели, вот тогда бы он действовал не по кодексу. Понимаешь? Мое предложение такое: Белобородько рекомендовать в партию.

— Рекомендовать! — зашумело собрание.

— Но не все… Указать Максиму, конечно, надо: порядок есть порядок. И чтоб другой раз такого не было. Сдерживаться надо, дорогой. Выдержка коммунистам тоже нужна.

После Никурадзе выступили еще три человека — коротко и ясно: рекомендацию дать.

— Кто еще? — встал Девяткин. — Никого нет? Приступим к голосованию. Поступило два предложения. Голосуем в порядке поступления. Кто за то, чтобы Белобородько в партию рекомендовать?

Сразу взлетели вверх десятки рук. Тыкая в воздух пальцем, Девяткин пересчитал их, громко объявил:

— Подавляющее большинство. Кто теперь за предложение Запевалина?.. Т-так… Раз, два… Два человека. Запевалин и Щеглов. Принимается первое предложение — рекомендовать. Все ясно. С одним вопросом покончили. Переходим ко второму: поведение и моральный облик члена ВЛКСМ рядового Щеглова Геннадия Александровича. Слово для сообщения имеет секретарь комсомольского бюро лейтенант Бойченко.

Собрание слушало молча, тихо, с откровенным любопытством. Лишь изредка кое-кто поглядывал на Щеглова. Хмурый и красный, он сидел рядом с Запевалиным.

Когда Бойченко закончил, Девяткин поднялся из-за стола, спросил:

— Кто будет говорить?

— Дай-ка, Миша, я, — сказал Волокитин. — Я коротко. Я думаю, что таким, как Щеглов, в комсомоле не место. Начнись война — он на все наплюет и со стартовой сбежит. И в комсомоле нам такие не нужны. Я предлагаю исключить его.

Поднял руку Ованесян.

— Согласен с Волокитиным. Все правильно сказал. Хочу добавить: комсомольская организация должна просить командование отчислить Щеглова из ракетных войск. Волокитин правильно сказал: не можем доверять ему. Мы должны быть уверены в каждом, тогда выполним задачу. А в Щеглове мы не уверены. Просим командование отчислить.

Наклонившись к Омельчуку, Кравцов спросил:

— А ты что думаешь?

— Не вмешиваюсь. Пусть сами решают — они люди взрослые.

— Тогда придется мне.

Кравцов попросил слова, вышел вперед, к столу.

— Горячка тут, товарищи, не нужна…

С какой надеждой поглядел на него в эту минуту Щеглов! Но Кравцов отвернулся: даже это показалось ему сейчас обычной Геночкиной игрой.

— Горячка делу не поможет, — повторил Кравцов. — Ну, допустим, Щеглов будет исключен из комсомола. Что тогда? Тогда он совсем выйдет из-под нашего влияния…

— Либеральничать нечего! — вставил Волокитин. — И так много нянчимся. Мы нянчимся, а он над нами смеется.

— Я предлагаю, — терпеливо подождав, пока он кончит, опять заговорил Кравцов, — я предлагаю: строгий выговор с предупреждением. За недисциплинированность, за неуважение к товарищам, за эгоизм. Повторит свои ошибки — тогда уж поставим вопрос об исключении из комсомола. А насчет предложения Ованесяна я вот что скажу: это плохо, когда самых нерадивых солдат стараются не воспитать, а куда-нибудь сплавить…

— Пехота и ракеты — разные вещи! — крикнул Ованесян. — В пехоте воспитают. А у нас боевая служба. Как на границе.

— Правильно, боевая служба. Это правильно. А в пехоте разве не боевая служба?

Думали, что опять выступит Запевалин. Но писарь теперь помалкивал.

Высказалось еще человек пять. Говорили не только о том, как Щеглова наказать. Говорили о том, что удивлены и возмущены его поведением. Кравцов надеялся, что скажет свое слово и Белобородько, но Белобородько отмалчивался.

— Есть еще желающие выступить? — обратился к собранию Девяткин. — Нет? Значит, так: первое предложение — исключить Щеглова из комсомола и ходатайствовать перед командованием об отчислении его из нашей ракетной части. Кто «за»?

— Минуточку, — поднялся со своего места Омельчук. — Дело-то вот в чем, товарищи. Даже на самом строгом суде подсудимому дают высказаться и оправдаться…

— Правильно! — крикнул Запевалин. — Навалились! Дохнуть человеку невозможно.

Омельчук продолжал: