Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

привычки, меня не раздражает. Пьер – хорошая партия. Пусть порядком старше, зато соучредитель корпорации. Какую бы партию я могла составить тут? С самоубийцами-пилотами? С десятником?

– Десятники тоже умеют любить.

– Твой брат ничего не умеет. Он такой, какой я не умею быть, этим мне любопытен. И в вопросах любви не сведущ. Ну, вот снова покраснела.

– Валентин умеет любить. Он с виду незадачливый.

– А любить надо уметь?

– Так же, как в любом пустячном деле: надо уметь. А любовь и вовсе не пустячное дело.

– Как умеет любить Бочинская, никто не умеет. У меня большой опыт…

Зося смеялась громко, как гимназистка, желающая обратить на себя внимание. Но едва смолкал Зосин смех, едва сходила улыбка с лица, и черты смыкались в маску, в мраморность.

– У меня есть две недели. Успею его влюбить.

– Кого? Брата? Бросьте свои шалости, не терзайте живое, Бочинская.

– Шучу, шучу, столько хлопот перед отъездом. И потом ваш брат – как дитя. Хороша бы я была, совратив подростка? Хотя не стоит разводить вокруг него сюсюк.

– Валентину сейчас трудно. Оба друга дороги ему. И я тут встаю на сторону Удова, хотя нет, и на сторону Тулубьева тоже встаю. Рассматриваю его отказ как поступок. Не каждый решился бы идти в учебную часть и просить не направлять его по жребию. Он уступил место в бюро «Гном-Рона» Удову.

– Какая ему тут выгода?

– Его обвинили в подтасовке, в сговоре с кем-то из преподавателей. Он отказался от жребия. Да представь, как обидно – обвинил друг. И Тулубьев в сердцах уезжает из Москвы. Филипп потом жалел, мол, выкрикнул в волнении, он так Валентину объяснил. Самому Филиппу выпало строить дом призрения для ветеранов войны с турками.

– Значит, Тулубьев зря сдал жребий. Так часто бывает, самоуверенный человек принимает недальновидное решение, исходя не из логики, не из пользы практичности, а из принципиальности. Принципиальность – лишняя вещь, атавизм.

Женечка рассмеялась Зосиному утверждению, как будто осталась довольна чужим промахом.

– Я и сама прежде так думала. Но нет, нет. Тут кроется ошибка в рассуждениях. Поступок потому и поступок, что внешне бесполезен. И, кажется, никто не выигрывает. А дело – в спасении чести.

Зося не нашлась что ответить, ей показалась мысль подруги надуманной.

– А Удов, Удов-то, фи, дом призрения, ветераны? Нет, безусловно, доброе дело, но как мелко, милая Вепринцева, как мелко, не находите?

Женя молчала, глядя в пустую хрустальную чашку-рюмочку. Раздумывала и вдруг решилась.

– Бочинская, я скажу другую тайну. Но прошу умолчать и сохранить, чтобы не обидеть достойного человека. Клянетесь?

– Ах, как пафосно, но романтично. Конечно, клянусь.

– Помните новогодний бал у Телешёвых? Тогда, зимою, Тулубьев признался мне в любви. Мне кажется, он не из-за обвинений уезжает. Он из-за меня уезжает. Ведь за полгода я не дала повода заговорить со мной о его чувстве.

– Да почему же, милая? Какая интрижка могла бы возникнуть!.. Каждая приличная женщина должна иметь хоть один роман до замужества и парочку после.

– Из какой это книжки? Почему, почему… Да потому что я влюблена в другого.

– И я узнаю последней?! В кого же?

– В Филиппа Удова.

В наступивший четверг Валентин нервничал перед званым обедом. Загонял сестру-хозяйку с сервировкой, свежими скатертями и вазами под цветы.

– Стол на сколько куверт? – строго спрашивала кастелянша.

– На семь, будьте любезны.

Трижды проведал стряпуху в полуподвале: всего ли достает, а то, может, за провиантом направить коменданта? Из кухни его прогнали. Не хватало сестры: успокоила бы. Но Женечка, должно быть, встречает Зосю Бочинскую; эта удивительно смелая девушка впервые у них в доме. И она совсем не отрицательного типа, как можно подумать с первого взгляда. Дядя пригласил еще и Тюри. Старший ординатор вроде бы самый близкий к доктору человек, а все-то они пикируются. Хотя Тюри с его «быличками» разбавит компанию, какая может оказаться весьма смурной по известной причине.

Тулубьев обособился, не допускает до себя. Улыбается и говорит, что у него все хорошо. «Все хорошо?» «Именно. Все хорошо». А у самого глаза подранка и привычная смешинка погасла. Валечке доподлинно известны его страдания. Он же слышал, как тогда под большим снегом Тулубьев признался сестре в чувстве. А сестра вспыхивает в присутствии другого. Ах, как закрутилось между двумя друзьями со жребием. Как дурно и как непоправимо. Тулубьев поступил сверхпорядочно: напрасно оскорбленный от места отказался. А место столь перспективное, что у Филиппа ум за разум зашел. Удова тоже можно вполне понять, он связывал место со своей летной карьерой. Хотя зряшно оболгал друга и Школу. Преподаватели разочаровались в лучшем ученике, но в отношении него решения не поменяли: билет номер шесть, Хвостов переулок. После отказа Тулубьева от «Гном-Рона» и направления на новый объект дело могли бы замять. Однако предстояло внутреннее разбирательство с преподавательским составом. На глазах и в присутствии деловой Москвы произошел инцидент, бросающий тень на репутацию Школы.

Не хотелось разъезжаться в разные стороны, не помирившись. Филипп остается в Москве, в своем Зарядье, в семье, в уюте и неге; а на стройке займется богоугодным делом: устройством приюта для стариков-ветеранов. Родион едет в неизвестность, в Белгородский уезд Курской губернии. А ему, Валентину, на сортировочном Лосиноостровском узле строить дом пересменки паровозных бригад и кондукторского резерва. С планом ознакомился, толково – трехэтажные здания красного кирпича, кирпичная же баня. Лучковые перемычки окон, полуколонны крылец. С архитектурной нарядностью придется повозиться. Понятное дело, там будут спальни, кухня, столовые, каптерки, бельевые и обувные, но хотелось бы устроить и библиотеку, и гимнастическую комнату. «Хвосты» сдал не без помощи Родечки, который с головой погружен в самообразование. Учится неистово, в том видит свое спасение. Каждому самому свое спасение искать и обрести.

Размышления Валентина прервала кастелянша, прикрикнув: «Хватить у стола-то бродить. Иди ужо гостий встречай». Не обходится она без цука. Коридорную прошмыгнул, на ходу бросив взгляд в большую гостиную, там кто-то из пациентов мирно играл в шахматы, кто-то, как всегда, челночил от стены к стене, утеряв способность сосредоточиться. Во входных дверях на табуреточке комендант сворачивает табак для трубки. Солнце жарит через листья плюща, обвившего крыльцо плотной вязью. От ворот приближается уверенной пружинной походкой Филипп, чуб мягкой волной откинут со лба, глаза лучистые, ямочки на щеках. Солнце, лето, тепло кого хочешь осчастливят. Прошли с Филиппом в беседку у монастырской стены. Напротив флигеля высоченный дуб, посаженный монахами на их территории, а листвой дающий тень двору при Доме трезвости. Болтали о чем угодно, как сговорившись до поры обходить тему ссоры. Из беседки хороший обзор