Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

двора с воротами, с многоступенчатыми крылечками дома и флигеля, стоявшего в стороне, но вместе с главным зданием больницы и складским подворьем составлявшего стройный ансамбль больничной слободки. Вот из флигеля в главный дом вальяжной походочкой грибника прошел старший ординатор, лысый и свирепоглазый, но веселый и словоохотливый. Вот вернулся из города, стуча тростью, дядя, доктор Арсений Акимович. Наконец затрубил клаксон, комендант раскрыл ворота, во двор на визгах влетел автомобиль; Зося с Женечкой, перешучиваясь и хохоча, поднялись на крыльцо. Запаздывал один Тулубьев. Хоть бы не передумал приходить.

– Ну, что же, прекрасные дамы и бравые молодцы, – взял инициативу хозяин дома, когда все собрались в малой столовой, – пока ожидаем припозднившегося, предлагаю по фужеру ежевичного крюшона[38] – это все, что возможно позволить в Доме трезвости.

– Что, и шампанского не подадут? – съязвила Бочинская; она оценила докторскую половину как весьма посредственную квартирку.

Не садясь за стол, стоя, пригубили крюшону все, кроме Тюри. Старший ординатор наотрез отказался. Доктор не стал настаивать. Обсуждали температуру в пятьдесят пять градусов жары в калифорнийской Долине Смерти. Весть о самом высоком из зафиксированных температурных результатов в районе горного хребта Сьерра-Невада облетела все городские гостиные. Хлопотавшая у стола кастелянша глазами вызвала дохторову дочку в коридорную. Здесь комендант сунул в руки девушки записку: «Прошу на два слова. У Львиных ворот». И подпись «Р. Т.». Женя в сад не пошла, вернулась в столовую и прямо от дверей сказала: «Прошу садиться. Не стоит больше ждать».

С отъездом у Родиона все складывалось как нельзя лучше. Жаль расставаться лишь с Валькой. Да держит нерешенное с Евгенией. Из стен Школы десятников пора выходить, прижился. И будущая практика самостоятельности в помощь. Архитекторское дело он не бросит, не для того напросился на экстернат. В пару дней собраться, уложить вещи в портплед, проститься с профессором Даламановым, написать письмо домой. Виноват перед матерью, а повиниться сил нет. Но малодушие излечимо. Отдать долг и повиниться. Пока же попрощаться с Москвою. Никого не минет прощание, никого.

– Чего зыришь?

– Смотрю.

– Чай не музея. Покрестись в нашу веру, тада и ходи гляди.

Мужик в фартуке поверх рясы закрыл с лязгом калитку в кованых монастырских воротах. Львы сверху уставились на прохаживающегося возле ворот человека. В глазах Тулубьева где-то глубоко прежние смешки юлят, неистребимая насмешка над собою, над монахом-дворником и даже над воображалами-львами. Но накрыло темное чувство к Удову. Филипп все себе простил, и совесть его не зазирает. Но ведь быть к себе снисходительным, самоповернутым к себе – это ведь от лукавого. Как будто поймался на лесть и чванство, важничаешь с самим собою. Когда под рукой готовое оправдание, это словно дает право забыть о самопроверке, о самосуде. Вот, видишь, Господи, крутимся как ужи на сковородке. Сковородка Твоя, совесть и подлость наши. Всем известна мечта Филиппа стать авиатором, но достаточный ли то фактор, чтобы обвинять облыжно? Филичка выкручиваться мастак. Из истории у «Мартьяныча» сухим вышел – отшутился. Был так мил, невинен и обворожителен, что сердиться невозможно. Вот и тут вывернется, его еще жалеть станут.

Протекции искать, подмазывать, за мзду на место метить – расхожее правило: все так делают. Вот это подлое – «все так делают» – говорим себе и утешаемся. Уносим чужое, приворовываем, облапошиваем и ничуть не совестимся, потому что «все так делают». Но разбираться сейчас с косностью, перевоспитывать нет желания. В самом себе утеряна гармония, внутри все невообразимо перепутано. Но бегство из Москвы – не отказ от жизни, это знакомство с нею, выход жизни навстречу.

Львы все-таки раздразнили человека, бродившего у ворот, тот отвлекся от своих дум, поднял голову, заметил солнце, облака. В саду вдоль складских палат лиловые поляны под грушами, вересковая изморозь на траве и сладко несет медом. Или запах доносится из-за стены от монастырской медоварни? С другого краю сильно отдает свежестью: там под яблонями клумба лаванды, ее аромат ни с чем не спутать. И каменное обрамление ворот, казалось, отражает природу; в известковом материале вылеплено великолепие земной флоры, лиственный орнамент. На пилонах выбит цветущий гранат. Под карнизом – лучник, взнуздавший хищную птицу. А противоборствующую силу контрфорсов увенчивают лежащие каменные львы. Белокаменная резьба арочных колон выполнена с таким изяществом, как будто мастер резал по зефиру, по белой пластичной глине, но никак не по камню. И монолиты фигур львов мастерски встроены в арочный портал, будто сфинксы, охраняющие вход. В детском монастырском корпусе, местной Грачёвке, тихо, должно быть, урок у детишек-грачиков. Завтрак у них на третьей переменке, рассказал комендант, вот тогда загалдят. На Женском дворе тоже тишина, никого из насельниц, никого. Жарко.

Придет она, не придет? Заметил ее фигурку издали, такую тоненькую, что казалось, будто через нее просачивается и светит солнце. Легкая торопливая походка, взволнованные локоны по плечам.

Огибая дом, прошла под своими окнами, мимо беседки под дубом, мимо скамьи у граба. Сегодня на ней фиалковое воздушное платье, видимо, знает, оттенки синего идут ей. Вдруг дернулся в сторону, к яблоням, – будто кто подсказал, не львы ли? Нарвал лаванды в букет. И вот протягивает ей в руки и хочет те руки целовать, но она цветы берет, а от поцелуев уклоняется.

– Я тоже люблю львов. Часто гуляю сюда. Что же вы, Родион Романович, не решились зайти? Вас ждали.

– Это творение словно из скифо-сибирского бестиария[39]. Завидую таланту мастера. Спасибо, Евгения Арсеньевна, что пришли попрощаться. Уезжаю. Валентину передайте, он – большое сердце. Люблю его.

Со скрипом в воротах отворилась калитка, высунулась голова давешнего мужика в фартуке.

– Чего вам тут? У монастыря, чай, стоите… Люблю его, люблю его… Идите себе.

Чужое сердитое наставление вдруг сняло неловкость их разговора, рассмеялись, отошли под груши. Женечка спрятала лицо в лаванду, вдыхала. Шли рядом по тропинке в тень сада. Она ростом чуть выше его плеча, и он рослый, под стать грушам-каланчам. Вдруг показалось, все еще возможно.

– Вы позволите писать вам?

– Отчего же нет, пишите. А сейчас пойдемте к столу, ко всем. Меня вот-вот хватятся, нехорошо.

– Мне трудно сейчас смотреть в глаза одному человеку.

– Я понимаю, напраслину выносить тяжко. Особенно когда сам в помыслах чист. Но тот человек раскаивается…

– Вы прямо как Апостол Петр, на себя примеряете. А там другое. В мелочной лавке нет благородства.

– А вы хуже думаете о людях, чем они есть.

Замолчали, досадуя друг на друга. Свернули на обратную тропинку.

– Ведь сегодня вечер накануне отъезда. Не будете ли жалеть после? Неужто вот так уехать?

Родиону вспомнились мать с