Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

до востребования и ездил за ними на почтамт. А мать изредка, нерегулярно, но вкладывала в конверт купюры. В следующем письме спрашивала, дошли ли. Деньги доходили. Он сердился и просил не высылать.

Учиться интересно, учеба гнала время, приближала час, когда он наконец сможет отдать матери за тех лошадок и за «гостинчики» в конвертах. Учиться весело, завязалась крепкая мужская дружба. Взрослая и настоящая. Сначала с Валькой Петровым, Апостолом Петром, не от мира сего человеком, а после и с Филиппом Удовым, Адонисом, красивым юношей. Им было втроем занятно и надежно. А потом он полюбил. И тогда жизнь расцвела, разукрасилась, изменилась порядком, как она меняется, для незрячего, если бы незрячий вдруг прозрел. И пусть пока ничего не сложилось у него с необыкновенной девушкой по имени Евгения, но в мире уже есть его счастье. И он стал мягче в письмах домой. И даже впервые за два года написал сестре. Пообещал приехать, взглянуть на племянника. Экзамены по десятницкому делу и учеба экстерном на архитектора забрали его с головой, не оставалось времени подумать о встречах с Женечкой. Женечка просто всегда теперь с ним, у него за пазухой, во снах. Все будничные трудности и радости вели его в большую жизнь, к настоящему делу, к профессии, к «своему кварталу и городу».

В день жеребьевки произошло странное, никак не ожидаемое. Когда Родион вытащил билет за номером семь и громко зачитал перед комиссией во главе с профессором Даламановым и нанимателями: «Москва, Большая Царицынская улица, новое конструкторское бюро завода “Гном-Рон”», зазвучали аплодисменты. Со скамьи приподнялся представительный мужчина в костюме-тройке и с мягким котелком в руках. Наниматель и десятник обменялись поклонами. Родион собрался занять место за партою, уступив очередь следующему. Но тут без вызова в класс буквально ворвался Удов, ах, как хорош, как обезоруживающе красив он был сегодня в отутюженном костюме светлых тонов, в белой сорочке, будто герой-любовник в третьем, победном акте.

– Седьмой?! Царицинская? – вскричал Удов от дверей.

И воспользовавшись некоторым замешательством стоящего у стола Тулубьева, притихших членов комиссии и самого профессора Даламанова, склонился к секретарскому столику.

– Седьмой должен был быть мой!

Удов совершенно искренне обводил комиссию глазами, потом встретился взглядом с Тулубьевым. Вырвал билет из рук Родиона. Зашипел:

– Подмазал? Нарочно меня обошел? «Гном-Рон» – мой…

Подскочил к секретарю и скомандовал:

– Записывайте Царицынскую за Удовым. На «у» смотрите…

Родион отправился к задней парте и, сложив руки на груди, не садясь, наблюдал за происходящим. Мужчина в костюме-тройке и с котелком недоуменно озирался вокруг. Из комиссии кто-то выбрался прочь на мягком шаге, буквально на цыпочках. Профессор Даламанов поднялся в президиуме.

– Господин выпускник, прошу выйти в рекреацию и войти по вызову.

– Несправедливость же налицо… Он перекупил…

– Господин десятник!

– Жребий… Мне не оставили выбора…

– Господин Удов!

– Именно что Удов. Все дело в букве. Я – последний… Первый ученик в последних…

За их диалогом следили из-за двери и у дверей. Даламанов настоял на своем, Удову пришлось выйти и, услыхав свою фамилию, снова войти и взять последний билет.

– Номер шесть. «Хвостов переулок, убежище престарелых воинов Русско-Турецкой войны», – снижая голос с каждым следующим словом, прочел Филипп.

С лавки у стены поднялся тучный господин с усами-ежиком. Раскланялись, тучный довольно, Филипп машинально. Но заключительного слова по итогу жеребьевки Удов не слышал. Он бросился вон из класса. Лист под номером шесть и надписью «Хвостов переулок, убежище престарелых воинов…» поднял секретарь с полу.

1905. Призраки на Мойке

«Г.И.Х.С.Б.п.н.

Стал зависим от “снов”, хотя уверенно отличаю обычный сон от видений. Видения столь потрясающи и реальны, что нечто азартное во мне (никогда прежде не знавал за собой азарта) подначивает узнать будущее, требует, призывает. Видеть будущее – редкий дар особых людей, каковым я не обладаю, но вот оснащен им как трубой перископа по милости пришельцев-монахов – Хранителей. Водят они меня по не проясненному прошлому и по смутному будущему. Фрагменты чужой жизни показаны мне с той явственностью, с какою, представьте, нынче проживаем мы свою реальную жизнь.

Одним днем начала осени мы с монахами находились во Дворце одни: ни князя, ни княгини, ни слуг – странное состояние покинутости. То видение казалось выдающимся тем, что оторвали меня от работы не как обычно ночью, а под утро, когда я собирался вздремнуть перед дорогой домой. Монахи провели меня в розовую картинную галерею ближе к Белоколонному залу. Там мне позволили присесть на стул в простенке, сами же проводники стояли неутомимо. Мы кого-то ждали. Кого? Я опасался появления княгини и с содроганием представлял себе гнев при виде секретаря, сидящего на стульчике под ее предками на живописных полотнах.

Но появилась не княгиня, а младший наследник. Я задремал к тому времени, как вдруг сквозняком потянуло. А сквозняк я чую мгновенно, как врага. Монахи смотрели укоризненно: соня. Молодой князь, однако, любовался картинами, прохаживаясь от одной к другой, будто видит их впервые. Нас князь не замечал и несколько сентиментально притрагивался к рамам, будто прощаясь. Что за штука, недоумевал я? Этот “скакун”, циник и воображала, этот прожигатель жизни – и вдруг серьезный взгляд со слезой, погруженность в себя, осунувшийся вид, походка старика. Но более я вошел в изумление с появлением в руке князя скальпеля.

Мы слышали треск разрезаемого холста. Скатав два извлеченных полотна в одну трубочку, князь поспешил прочь. Так ходят люди, принявшие решение и не намеренные сокрушаться. На стене галереи среди живописных картин остались висеть две пустые рамы. Я понятия не имел о нахождении во дворце двух шедевров Рембрандта Харменса ван Рейна: “Женщина с веером” и “Мужчина в широкополой шляпе”. Теперь зияющие пустоты и треск холста рассказали мне о художнике из Южной Голландии. Сперва я вознегодовал на вандализм очередной выходки князя. Но монахи повернули ход моих мыслей в иную сторону.

Тут я вновь обратил внимание на покинутость дворца, на отсутствие слуг, бравурную музыку за окнами, на явные перемены в жизни улицы. Неспокойные времена. На обратном пути из розовой галереи к Гобеленовой и Буфетной, между которыми находится моя скромная секретарская комната с конторкой, table-desk с полками для книг, свечей, лампы, с пароходным сундуком-комодом и тремя обезьянками из слоновой кости – Ивадзару, Кикадзару и Мидзару – на эбеновой подставке, комната с долгожителями-сквозняками, мы вдруг встретили пришлых людей. Люди-чужаки рыскали по дворцу, явно ошарашенные с непривычки его музейным великолепием. На пороге секретарской спал низший чин, растянувшись на полу во весь рост в обнимку с японской фарфоровой вазой-гейшей и во сне