Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

Донцу – собирает в себя сорок притоков. А здесь у села не особо широкий Оскол, аршин до ста будет, и высокий берег напротив с густою осокой по краю изрядно виден. Большая вода имеет над человеком большую власть. Манит, влечет, очищает в три погружения и омывает в одно. Вот большая вода и смыла запах железной дороги. Выкупался – обновился, дно каменистое, колкое; да больнее, чем в Москве, не уколоть.

Родион устроился сносно, в доме у полуглухой одинокой старушки – вдовы бакенщика. С почты в центре села выстучал телеграмму хозяину стройки и третий день ждал его приезда в Подколозное. Старушке уплатил вперед, у нее и столовался, был сыт, хотя при нынешнем аппетите ему много не требовалось. Сидел как бирюк за чтением, порожек подправил, в беседке чаи гонял со свежим земляничным вареньем. На четвертый день ожидания спросил у хозяйки про мельницу.

– А нету у нас мельницы-то. И в округе поблизости нету, Родион Романыч.

Странное дело, Даламанов направлял его на стройку мельницы, на какой-то сложный случай к своему земляку, знакомцу через третьих лиц – купцу Крахмалову, и вот теперь ни купца, ни мельницы. Высиживать в безделье не оставалось сил; московский крах, или жизненный, снедал изнутри, от зубрежки голова лопалась как яичная скорлупа. Не дождавшись купца, отправился на обход села. Дорога к почте знакома, через два пригорка налево к тракту обнаружил лечебницу, маслобойню. Храм, взобравшийся на холм, виден издалека, при храме вытянулось как половичок одноэтажное здание приходской школы. Поблизости вросло в «пошву», как тут говорят, кладбище. На отшибе два трактира напротив друг друга, шарманщик пьяненький, видно, знает, где стоять – бегает от паперти к шинку. Где-то кузню слыхать, перестукиваются ковали. Базара своего, судя по всему, нет, но лабазов не менее пяти насчитал, один с пекарней. В центре площадь между каре кирпичных двухэтажных зданий, в первом галантерейная лавка. Улицы зеленые и чистые с ласковыми названиями Милолюбская, Ядренькая, Напрудная, Бережная, Катенькина, Девичья, а в проулках дома деревянные да все на высоких, бутовой кладки фундаментах. Пожарной вышки не видать. Должно быть, им и звонарь на колокольне за наблюдателя сойдет. Мельницы или крупной стройки и вправду нет.

На берегу причал, стало быть, и рекою можно сюда добраться, не одною «железкой». У причала «рыбицы», лодии качаются, отдыхают, натрудившись с рассветом. Сел в одну, убаюкало. Вспомнился пришедший проводить на Саратовский вокзал Валечка, бледнее обычного, растерянней, виноватей. Откуда та виноватость? Почему одним – плюнь в глаза, все Божья роса, а кому-то – хоть в монастырь уходи от ужаса, содеянного другими. Одних и уликами не припрешь, в другим – от осознания собственного позорного порыва, промелька дурной мысли или свидетельства чужой гнусности становится невыносимо жить?

На перроне Валентин рассказал, что в тот внезапно скомканный прощальный ужин у них в Доме трезвости произошел инцидент из ряда вон: напились два пациента. И когда расследование, произведенное доктором по горячим следам, выявило поставщика алкоголя в здание больнички, все немало удивились. Казалось, прошло порядком времени, чтобы это имя забылось. Но нет. Липкий напомнил о себе: доставил полугару собратьям в Преображенскую лечебницу. Двое не устояли: Поэт и Календарёв нынче в изоляторе. Положение их незавидно, полугар оказался дрянным, порченым контрафактом, вонючей сивухой. Доктор, проведя все меры по очищению больных организмов, морально казался раздавленным: все лечение, вся деятельная борьба за самоконтроль трезвости оказались напрасны. Комендант не мог себе простить оплошности: упустил проникновение чуждого элемента в периметр. Старший ординатор выяснил, что Липкий сбежал из-под изоляции и находится в розыске.

На том они расстались с Валечкой у вагона, не обмолвившись про обручение, не заговорив ни о сестре, ни о Филиппе. Родион даже и глаз ее не искал в толпе. И в Валечкиных глазах не искал ее. Брат сестре не замена. Она счастлива, и ей нынче не до грусти вокзальных проводов. Вагон плавно уплывал из-под кровельного навеса, затихала музыка, мелькали платочки и кружевные зонтики, а Валентин, стоя на одном месте, все уменьшался и уменьшался, дойдя до размеров мальчика-с-пальчик, и после вовсе исчез. Договорились писать. Но Родион про себя знал: не напишет. Надо рвать связи, его одиночеству не под стать сантименты. Валентин Петров навсегда останется в памяти души чистым звуком, прикосновением беспримесной чистоты настоящей мужской дружбы.

– Э, барин, на водочку не подашь? – пробасили над ухом. От резкого разворота лодка закачалась. За спиною подросток в плохоньком пиджачке, драных штанах и босиком.

– Не рано запил?

– В босяцкой жизни быват, – прогундосил мальчишка и уселся на нос «рыбницы», должно быть, обрадовавшись, что сразу не погнали.

– Ты и на босяка-то не походишь.

– Рази на барина похожу?

– Сорочка свежая, а ботиночки под пиджачком на шнурках висят.

– Глазастый ты, барин, – усмехнулся мальчишка. – С родителем раздружился, утек.

– А кто же родитель твой? Дай угадаю. Поп местный?

Парнишка довольно рассмеялся, обошел-таки незнакомца.

– С поповскими робятами мы дружам. А мой папаша рядчик – артелью командувает.

– А что же за артель у вас? Сапожники или рыбаки?

– Строители мы. Мельничу строим. А я в передовщиках поставлен на конопачивание. Токмо досада у нас.

– Что за досада? – заинтересовался Родион.

– А чего ты вызнаешь? – подозрительно спросил паренек.

– Так ты сам ко мне в лодку прыгнул.

Мальчишка снова рассмеялся.

– Сам. Мы с мирскими враждуем… до крови. Мир на артель, артель на мир. Такая тутова жисть.

С пареньком поднялись на храмовый бугор и с площадки возле колокольни взглянули на село; оно вытянулось вдоль берега, но проросло садами глубоко на сушу, облепив листвою холмы и пригорки. А за селом, там, где Оскол запетлял узкой лентой, затемнел омутами, перегорожена его ширина и насыпана дамба. Стало быть, тут мельницу и ищи.

Купец Крахмалов приехал к концу недели. К тому времени у Родиона успели сложиться и расстроиться отношения с артелью. Купец выслушал артельщиков, принял с жалобами сельского старосту и в тот же вечер явился с угощением в дом бакенщика.

– Спасай, батюшка. Аж с самой Москвы тебя выписал, Школа десятников хвалила, стало быть, есть надежа.

Родиону не по возрасту казалось такое обращение, да ответное уважение надо проявить. За беседой до полуночи прояснилась ситуация. Крахмалов сам не подколозинский, но из местной волости. На Масленицу играли они тесной, сыгранной компанией картежников волостного городишки в «пульку»[41]. Провизор первым откланялся – захмелел. Вторым сдался почтмейстер – улегся тут же в кабинет на оттоманку. Остались два купца против друг друга, стали в «гусарика» играть, потом распас пошел, раз двое-то. Тут «болвана»