Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

в карман класть и добивать хиреющую Журавну. Да видно, одна сторона сильнее желала, ее желание и выгорело: сватовство состоялось. Зимой управляющий получил в жены молоденькую наследницу и оставил за собою должность при бывшем конезаводе. Ну, а сын хозяйский бредил иными прожектами, не видя перспектив разрастись уездному городу без прокладки дорог.

В идею отвести сюда ветку для пассажирских перевозок по Рязанской железной дороге никто из местных толстосумов не верил. Тулубьеву-младшему говаривали, ты пойди поучись да послужи, тогда поглядим. Хорошо в шею не гнали выскочку, поскольку помнили безукоризненную репутацию Тулубьева-старшего и знавали его супругу, как благотворительницу на храм Николая Херсонесского-Корсунского и на школу для девочек из крестьян, где сама супруга и дочь ее преподавали чистописание и арифметику.

Тулубьев-младший замашки управляющего не одобрял, ни по отношению к лошадкам, ни по отношению к служилому люду на полупустовавших конюшнях. Раньше матери и сестры заметил, что не вытянуть пришлому семейное дело. Когда пытался подсказать, как делалось прежде в Журавне, при отце, получал отпор и ядовитое указание держаться должности берейтора, а глава предприятия маменька, которая поставила управляющего, так ему и следует повиноваться. Табунок в десяток голов заскучал, две лошадки запаршивели, к ним вызывали ветфельдшера. Новый родственник – зять – держал шурина на малом жаловании, но не отпускал. Стороннему берейтору пришлось бы платить вдвое больше, а не платить тоже не выйдет: и по-родственному не комильфо[34], и объезженные лошадки все же при продаже сильно больше в цене.

Ситуация в Журавне зашла в тупик в воскресенье под Духов день, когда Родион ждал мать с сестрой из города. С утра послали за ними экипаж. Мать хотела непременно великую вечерню с поминовением усопших отстоять в сельской церкви Спаса Преображения. И когда дамы Тулубьевы присоединились к службе и послышался возглас священника: «Царю Небесный!» и «Ты еси́ Бог, творя́й чудеса́», то Родиона, стоящего в дверях, за рукав потащили на выход. Притопал старикашка, бывший конюх, да упредил, что нынешний «руководчик» хворую кобылу покрывает жеребцом тяжеловозным из битюгов. «Романыч, ён породу спортит, говна такая».

Кобылка саврасой масти билась под тяжеленным битюгом мышастой масти, хрипеть начала, заваливаться, слабея. Родион подскочил к жеребцу, уперся в шею, конь в раже заржал страшно и «встал на свечу», попытавшись копытами ударить человека. Уходя из-под удара, Тулубьев увидал, как старик-конюх шлепает по крупу: «Тихо, тихо, жаних». Мышастого жеребца увели в пустое стойло другого края конюшни, он долго гремел там копытами по деревянной загородке. Саврасая поднялась, отфыркивалась и косила влажным глазом. Принесли ведро воды, попоили. Стоявший тут же в деннике управляющий побледнел, ни во что не вмешивался, и когда кобыла, будто всхлипывая, зашлепала розовыми губами по воде, ретировался. На ходу старику гаркнул: «Завтра явишься за расчетом». От старика-конюха и вправду нету широкой пользы, но держали того в память о былых заслугах: старик лошадкам кланялся, когда Тулубьев-старший в барчуках ходил.

После службы семейное чаепитие вышло не праздничным, а трудным, будто при незваных. Чужой, пришлый дух борьбы с вечным неприятелем проник в прежде легкую домашнюю атмосферу. Молчание разразилось-таки скандалом. А скандалить в доме Тулубьевых не принято. И Родион обрадовался, что зять сделал такую ошибку, сейчас наконец матушка и сестра увидят то амикошонство, бездарность и сварливость, какую он сам давно разглядел в пройдохе. Но, как ни странно, сестра и мать приняли сторону жалобщика. С сестрою понятно, но мать, мать, как она, трезвая в оценках, мудрая женщина могла не замечать того, что на виду? Как могла закрывать глаза на заурядность, посредственность типа и, главное, явную вредоносность семейному делу?

Жалобщик встал в позу, которой зачастую пользуются слабые люди: или он, или я. Пройдоха уверен в чувствах сестры и вел беспроигрышную игру. Хотя в случае с матерью мог бы потерпеть неудачу, материнские энергии необыкновенно мощны и на них не стоит ставить: не угадать, как повернет в ином случае, когда затронуты интересы ее дитя. Родион Романович не дитя. И мать уступила зятю. Духов день прошел непразднично, за столом не собрались вчетвером ни разу. Родион объявил, что оставляет дом. И хотя для его мечты поступить в университет и жить в столице средств нету, выставил лишь одно условие. Условие его таково: старика-конюха не увольнять, дать дожить при лошадках.

Говорили в его комнате, втроем, сестра плакала, при отъезде брата расчувствовалась и поняла, что ее отношения виною разладу, но поздно. Он наговорил сестре дерзостей, мол, раньше принимал ее за умную девушку, нынче видит девицу-мещанку, потерявшую ум в любви к щелкоперу, к щегольской позитуре. Сестра снова плакала, он жалел о сказанном, но никак не мог упрятать правду в карман. С матерью стал резок. Мать казалась отрешена, сдержанна, задумчива. Ночью к нему, читавшему об устройстве дымоходов в высотных четырехэтажных домах, пришла она с голубым конвертом. Не ее холодность при расставании, а именно то, что взял те деньги на устройство новой жизни, он и не мог простить ни матери, ни себе. Твердо знал, что вернет при первой же возможности, но ничего не мог знать о том, когда такая возможность представится. И долг тяготил его. Утром прощаясь со служилыми на конюшне, увидал влажный глаз старика-конюха, совсем не такой красивый, как у саврасой кобылки, но с той же протяжной жалобливостью. Голубой конверт в кармане да на конюшне Тулубьевых высвободилось три стойла.

И лишь перебравшись в Москву, которая ближе к Зарайску и Спас-Журавне, лишь сменив три квартиры, увидав, что лето на исходе, он разгадал холодность матери, но не простил ей и себе. Понять проще, чем простить. Мать так отпускала его от себя, так провожала, а ему казалось – выпроваживала. Мать так поддерживала его мечту оставить уездный город, уйти учиться, потереться в среде деловых людей, и, может, когда-то вернуться в свой Зарайск строить дороги и дома, чтобы нынче забытый городишко снова обрел былую славу. Мать раньше его поняла, пришло время отпускать и неизвестно, придет ли время встречаться. Мать поняла, этот взрослый мужчина, со своими твердыми принципами, неудобным характером, со своей проявившейся и запульсировавшей линией судьбы, – совершенно отдельный от семьи человек, уже не ее милый мальчик. А появление в доме зятя-пройдохи – рычаг, инструмент, отмычка к следующей запертой и открываемой сыном двери.

Так в конце лета 1911 года перед Родионом Тулубьевым встала задача удержаться в Москве, так появилась Школа десятников и «бурса»[35]. Два года упорного труда, иногда вспыхивающего лихорадкой одиночества, споров с матерью в письмах. Родион просил присылать письма