Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

ученики с низшим баллом тащили билет из перечня подмосковных строек, а то и губернских. Неуспевающих по всем предметам за все существование заведения не наблюдалось.

Жеребьевка – не экзаменация, что же тут тревожиться? Но именно час жеребьевки волновал всех. Мандраж охватил выпускников. Преподаватели благодушно поглядывали на молодых людей, гудевших до начала церемонии будто труба с хорошей тягой, и сами несколько разволновались – как всегда в дни выпуска. Состоятельные московские домовладельцы, маклеры, волостные воротилы, архитектурные бюро раз в два года подавали заявки к началу лета, в надежде заполучить бесплатно лучшего десятника, неизбалованного гонорарами, четко знающего теорию строительного дела, полного азарта к профессии, не заработавшего апатии, а главное, чистого на руку, не обученного тянуть мзду снизу и не научившегося обводить вокруг пальца верхи. Среди заказчиков с зимы выстраивалась очередь на весенне-летние жеребьевки; объектов в городе больше, чем управленцев, – зажиточная бывшая столица Москва росла темпами роста подростка: в полгода на голову.

Поток разделили по двум классам: пятнадцать выпускников с высшим баллом, пятнадцать с умеренным. Оглашение итоговых баллов – особая статья. Накануне жеребьевки списки вывешивались на дверях учебной части. И хотя каждый мог подсчитать свой балл заранее, неизвестность до последней минуты подбавляла волнений. У заветных дверей собирались с рассвета, особым шиком считалось застать непосредственно момент наклейки листа на дерево. Выпускники – жители «бурсы» имели преимущество перед выпускниками-горожанами, обретавшимися на вольных хлебах. И к девяти утра гужевались толпою в дверях, где вновь прибывшие норовили, как «гимназёры», взобраться на спины впереди стоящих. Те шикали на баловников: ну, не дети, господа, взрослый народ, казалось бы.

Попасть во второй поток не зазорно, но отстающие, даже невзирая на манкирование учебой на протяжении двух лет, все же тщились увидать свое имя в списках первого потока. Силен в душе русской завзятый «авось», не переводимый на язык душ других народов. Тот авось – авось вывезет, авось свезет, авось пронесет – с большей силой проявлялся в самой жеребьевке. Вытащив билет, зачитав вслух комиссии название объекта, выпускник сдавал лист секретарю и под аплодисменты «отжеребьеванных» и публики усаживался за парту. Вдоль стен аудитории сиживали приехавшие за «живым товаром»: купцы, хозяева бюро, попечители, маклеры. Наниматели придирчиво оглядывали всякого «откомандированного» и даже иной раз громко крякали, привставали, в нетерпении показать: вот он я – Новосокольнический трамвайный парк; вот он я – гостиница «Берлин», вот он я – школа для мальчиков при лютеранском соборе св. апостолов Петра и Павла.

Тройственный союз Удов – Петров – Тулубьев временно распался: Петров попал во второй поток и ничуть тому не смущался. Оглашение шло одновременно в двух аудиториях, и Валентину обидно лишь то, что не увидит триумфа друзей: Филипп и Родион должны попасть на самые важные или самые дорогостоящие объекты. Хотя из чего такое предположение следовало, никто объяснить не мог бы, ведь выпускник сам выбирает билет из пятнадцати перед ним разложенных, а вызывается по алфавиту. Но всякий раз так именно и выходило, по справедливости – лучшее лучшим; на самые сложные и престижные стройки попадали «отличники». Валентин шел в своем потоке, ждал вызова после однокашников на буквы «Н», «О», но больше прислушивался, что говорят у дверей соседнего класса, где ожидающие своего выклика подсматривают в щели – дети, ей-Богу, дети, господа. А когда он зачел секретарю надпись в билете за номером три «Дом для отдыха бригад паровозного и кондукторского резерва на узловой станции Лосиноостровская», то оказался вынужден дослушивать остальных в своей аудитории, думая о соседней.

Тулубьева вызвали перед Удовым. И еще не стихли аплодисменты его оглашению, еще не вписал секретарь название из сданного билета в гроссбух, как в класс без вызова ворвался выпускник Удов. Валечке рассказали несколько очевидцев произошедшего. Не дождался Валя лишь объяснений от Родиона; Тулубьев из тех, от кого объяснений, оправданий, просьб в сочувствии не дождешься. Версии произошедшего за закрытыми дверями слегка разнились, но суть оставалась едина: тройственный союз, прежде давший трещину, окончательно распался.

Обе дороги: торговый тракт и «железка» несправедливо обошли Зарайск стороною. Вот и выходило, что конкуренты Рязань, Коломна и Кашира возвышаются, разбег берут, а Зарайск на месте стоит, даже ярмарка поутихла. Рязань – рай. Зарайск – за раем.

У Тулубьевых в Зарайске так заведено испокон веку: самим работать, не ожидая доходов от чужого труда. Чего ждать, тем более что имение, процветавшее при прадеде-помещике, давно малоприбыльно. Прежде конезаводом в Спас-Журавне командовали старшие в роде по мужской линии. Потом невозвратным образом так вышло, что единственным старшим оказался Родион Романович. А конезавод к тому времени захирел и при отце был приготовлен к продаже зарайскому градоначальнику. Себе Тулубьевы оставили с десяток лошадей для хозяйства и с полсотни сьезженных в тройку голов сдали государству. Городское почтовое ведомство за ради Бога взяло в аренду вятских рысаков, надежных, коренастых лошадок с неспотыкающимися ногами. Кто утверждал, что вятская порода от тарпанов[30] пошла, кто видел в ней клепперов[31], кто ланшанскую монголку, кто корейскую чеджу – лошадь длинного дня, спаривающуюся с весны до осени. А вятка знай себе бегала, не вникая в споры о своем происхождении.

Матери Родиона, овдовевшей, все больше приходилось ездить из Зарайска в Спас-Журавну, следить не столько за хозяйством, сколько за нанятым со стороны управляющим. Надежды матери на поддержание дела мужа и возрождение имения полностью пролегали в сторону взрослеющего сына. Сын окончил реальное училище, вышедшее из закрытой реальной гимназии. Стремился в университет, но мать недоумевала, усадьба, конюшни как же? Мать Родиона выходила из рода колонновожатых[32] и была бы рада службе сына в военной сфере. Но ни то, ни другое не складывалось в пасьянс.

В Зарайске и чугунолитейный завод, и прядильная фабрика, и пух-перо-мануфактуру немцы затеяли, и три кирпичных завода Морозов-старообрядец возвел – выбирайте, сударь, раз в берейторах[33] оставаться не желаете. Понятно, дело молодое, воли хочется, так в городе больше дюжины трактиров, хотя сын и не по той части. Театров нет, но в Натальинском парке при древнем зарайском Кремле устроен кегельбан. Опять же библиотека есть, общество попечительства о народной трезвости открыло. Своя газета выходит, и своя ярмарка имеется, на какую вся Рязань, вся Коломна, вся Кашира прежде съезжались. Чего же бежать? А сын бежал судьбы помещика-провинциала. И оставлял семью не в лучший момент, когда новый управляющий посватался к сестре Родиона. Мать надеялась на уравновешивание сил – сын и зять-чужак, в каком дочь души не чает; при молодом хозяине не станет пришлый шибко