Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

вечера все сошлись из своих комнат в столовую. Отец и Филипп укрылись за газетами; мать, накрывая на стол, особо заботливо хлопотала вокруг приехавшего. Хозяин запаздывал. Ждали с четверть часу, не притрагиваясь. Потом Филипп не выдержал и попросил налить супу. Мать поспешно схватила половник и тут же осеклась, посмотрела умученными глазами. Ждали еще с четверть часу. Газеты были прочитаны вдоль и поперек. Перебрасывались незначительными фразами о дожде, самоваре, мышах. За дверью сеней кто-то орал под гармонику. Отец встал, вежливо поклонился, собираясь укрыться в своей комнате без ужина. Но и на него мать взглянула умоляюще; отец остался.

Гаврила Макеич пришел к девяти в добром духе: похоронил нынче двоих. Позволил невестке снять с себя мокрый макинтош. Обвел столовую взглядом: за грабовым столом идеальная нетронутость. Остался доволен: ждали. И не извиняясь за опоздание, уселся на свое место в торце стола под образами, отсюда хорошо видно всю столовую, три двери в комнаты, дверь в сени и ступени на антресоли. Не покрестившись, откусил серого хлеба и подставил свою тарелку под зависший в ожидании половник. Все оживились.

– Надолго? – спросил папаша вернувшегося сына.

– Дня на два.

– Так на два дня?

– На два.

– Так и надо отвечать. Экие вы… Коммерсанты обязаны отвечать четко.

– На два дня, – смиренно ответил сын папаше.

– Потом куда же?

– В Сувалковскую губернию.

– Далеко. А у меня сегодня преотличный день. Огольцовы позвали снимать бюст с прадеда, старика в сто четыре года. И вышла неувязка, на лестницах встретился с прохвостом Зазыриным, он намеривался обогнать на вираже, да зацепился фалдой за перила. А впредь ему наука: не носи широких сюртуков. Я прибыл первым. Выяснилось, Огольцовы, чтоб наверняка, назначили двоим, как вам нравится? Я спрашиваю, как вам нравится? Почему все молчат?

Отец и мать не откликнулись, ниже склонились над тарелками горохового супу.

– Папаша, ну, это же свинство: двоих мастеров вызывать, – поддержал Филипп, обгладывая свиной хрящик, не предполагавший на себе мяса.

– Именно что свинство! Устраивать конкуренцию, когда у вас покойник за стеной. Я так разволновался своей победой, что забыл вложить в гипс нить. Когда спохватился, было поздно – гипс начал схватываться.

– Как же справились? – поддерживал разговор Филипп, тщетно разыскивая в своей тарелке волокна мяса.

– Не впервой. Хорошо, что оставили одного. Пришлось повернуть старикашку на бок и, усевшись сверху, отдавить гипс с лица. И чертовы галстуки мешают. Иные бабочки покойникам лепят, а то и жабо кружевное. Но вышло. Видимо, не совсем застыл. Правда, отодрался с клоком бороды.

Ложка брякнула о тарелку; мать обронила.

– Что ты? Экая растяпа, – недоуменно уставился на невестку Гаврила Макеич.

– Мамаша, я вам наказывал приборы давать мельхиоровые, а Вы снова деревянные ложки положили, – упрекнул Филипп. – Так в приличных домах не подают.

– Слушай же, слушай. Снял маску, волосы где отодрал, где состриг. Уложил покойничка, как прежде, благообразно и почтительно. Собрал инструмент, слепок и раскланялся. Получил приличный задаток. Как маску сработаю, пришлют всю сумму. А каков был бы, если б не справился и не снял бы без нити? Опростоволосился бы перед…

– Перед родственниками покойного.

– Что мне до них? Перед прощелыгой Зазыриным. Мне не нужны инсинуации в профессиональной среде. Репутация, знаете ли, средь покойников. Слава Богу, обошлось.

Мать перекрестилась на образа. Гаврила Макеич заливчато, по-детски рассмеялся.

– А дальше-то как свезло! Есть Бог, есть. У Огольцовых среди приживалок услыхал: в один день помер ихний старик и его давний соперник, любовник третьей жены – Жужанский. Ну, я рысью туда, благо инструмент с собой и недалеко.

– Извозчика взяли? Или конкой?

– Конкой дешевле бы вышло. Но со Знаменки до Моховой всего ничего. Я рысью, рысью, на своих двоих в доходный дом к Жужанским. У евреев, скажу я вам, удивительные лица. Налей-ка, голуба, добавки.

– Э… а… гм…

– Что, десятник, ты тоже желаешь добавки? Кажется, у тебя не малая порция. Ну что же, и ему налей, аппетит как у андертальца.

Филипп с готовностью подставил свою тарелку под половник, придирчиво следил, как из супницы черпак переливает остывшую, загустевшую жидкость. Но быстро разочаровался, снова не повезло с мясом.

– Так вот, лица евреев словно древние лики. Одень современного еврея в сюртук восемнадцатого века или в древний киттель[29], тунику, поймешь, какие тогда живали в их городах люди.

– Ходячая древность.

– Уже не ходячая. У Жужанских был первым и единственным. И уговорил делать маску, они не собирались, но и не противились. И там провозился пару часов. Вдругорядь получил задаток, правда, меньше, чем у Огольцовых, но небезынтересно, господа. Ну-с, что у нас нынче к чаю? Опять оргии Распутина и слабоволие монаршего семейства? Единственный, на кого там можно возлагать надежды, – наследник. Сколько теперь Алешке-то?

– Десятый, должно быть.

– У… младенчик. С нянькой спит.

– Лица спящих детей – единственное средство спасения от черных мыслей их отцов.

Голос Корнея Гаврилыча так резко прозвучал в столовой, что, кажется, изумилась даже кукушка в часах с гирями и принялась куковать, заикаясь.

– Вот к чему глупости твои, Корней? Ты думаешь, кто-нибудь что-нибудь понял? Ты для чего сказал? Для красивости? – вспыхнул папаша.

Отец молчал, будто испугавшись собственной дерзости.

– Удачный наследник – это гордость родителя, а неудачный – его крест, – заключил Гаврила Макеич, отпуская раздражение ради счастливого дня.

Удов-младший прищурился и, медленно цедя слова, поинтересовался: «Кажется, и вам не откажешь в наличии гордости?»

Папаша цепко взглянул в Филипповы глаза. Все за столом обездвижели.

– К чему клонишь?

– Вам ли грешить на наследников? Вон я и экзаменацию сдал, и после практики диплом десятника получу. А там и связи наберу на московских объектах. В газетах мой портрет авиатором. В фильму звали сниматься. Столько всего, а вы…

– Авиатор? Пустое. В фильму? И того площе. Вот диплом десятницкий – это дело, да-с. Мастером на стройке почетно, опять же народец у тебя в руках, рубль в кармане. На тебя моя надежда и есть, Филипп Удов. Деловым будь человеком, дельным будь! За копейку трясись. Не то проаршинишься.

Папаша скосил глаза к другому торцу стола, где зависла неудобная тишина.

Филипп подумал, коли такое благостное настроение, надо идти ва-банк и припереть папашу к стенке, чтоб уж не упирался более. Куда дальше тянуть, двадцать три годика на счету.

– У меня к вам слово.

– Выкладывай, Финичек. Жеребьевку прошел удачно?

– Нет, не прошел…

– А я говорил, подмазать надо. В деловом мире так завсегда. Тебя же уважать больше будут, раз порядки знаешь.

– Да не было жеребьевки. Про иное я.

– Не говори, что жениться вздумал, – благодушно усмехнулся