Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

ему разъездную работу при почтовом ведомстве. И отец, кажется, рад свободе, отлучкам, расстоянию-расставанию, словно ему душно в доме. У Филиппа пример деда перед глазами и ежедневные беседы за чаем о деле, деловитости, деловых и неделовых. Надо уметь выйти из «черной кости» и прорваться в то общество, что тебя не ждет, но оценит и облюбует всякого победителя. Вот он, Финичек – может, завтра авиатор, может, актер, но точно уж десятник, мастер стройки. Ему не за плугом ходить, а командовать с отвесом и рулеткой работниками.

Самому Филиппу не хватает сейчас двух вещей: свободы и капитала. Отец безденежен и зависим от папаши, а тот не спешит выделять доли, хотя в почтенном возрасте и мог бы над златом не чахнуть, отдать распоряжения. Однако почтенный возраст не мешает папаше держать домострой. И все-то от него зависят: Филипп, мать Филиппа, отец Филиппа. Все по жердочкам; ну разве что Финичек выторговал себе вольности.

Весна в смешении чувственности и люди в смешении чувств. Сейчас кажется, в крови твоей играет божоле. Он думал, что это шампанское, и как-то ввернул фразочку про кровь и шампанское божоле в присутствии Женечки Вепринцевой. Женя мягко поправила его: «Это молодое вино из винограда сорта gamay». Beaujolais и gamay она произносила на особый лад. И что же кичиться, что знаешь язык французов? Зося расхохоталась над его растерянностью, чертовка. Ее якобинские глаза снятся ночами в его тесных антресолях, комнате-чердаке над спаленкой матери. Снятся не одну ночь подряд. Он давно оценил обеих подруг: Вепринцеву и Бочинскую. У одной комплекс Бовари – стоит за ней поухаживать, и она воспылает страстью да не отвяжется. На новогоднем балу всего лишь нарочно дышал ей в висок, делал томный вид, ну, буквально развлекался, как все развлекаются на балах. И что же? Понять, что тебя любят, иной раз трудно, проще понять, любишь ли ты. Но тут тот случай, когда чужое чувство на виду. И смущается так непоказно, хотя, должно быть, давно не девица. Да, он умеет шармировать, но, кажется, сестра Апостола Петра в него по уши. С ней было бы просто, захоти он завладеть барышней, но Филипп Удов – благородный человек и пользоваться чужой расположенностью не станет. Вторая же из подруг – шипы от розы. Удивительное лицо, с мало подвижной мимикой, буквально гипсовая маска. Лицо, не меняющееся кардинально от гримасы или улыбки. Лицо богини или преступницы. Тело гитаны. Характер флибустьера. Иногда в ее взгляде на Удова неподдельный интерес, вопрошаемость, оценка: на что ты способен; потом изумление: да, ты, кажется, под стать мне. Иной раз ее черные глаза смотрят на него с презрением, будто спрашивают: да тебе известно ли, сколько стоят мои чулки? Черные глаза как будто знают и про его боязнь высоты, и про страх маски лица с гипсовыми женскими руками в опочивальне папаши. Кажется, Зоська – ведунья, кажется, знает про ту гирю вины, что принижает его бравурность и очарование. Знает про мать-мышь, отца-молчальника, деда-мраморщика. Хотя им, Филиппом, все домашние тайны замалчиваются и скрываются даже от тройственного союза.

Странное дело, к концу весны союз дал трещину. Сторона треугольника по имени Родион Тулубьев никогда не была самой крепкой. Вот Апостол Петр – тот кремень, надёга. Филипп чувствовал к себе зависть, соперничество с Родионом, ведь сам он – лучший ученик выпуска 1913 года, а Тулубьев постоянно сдвигает его в сторону и заставляет бороться за место на пьедестале. Их разлад пошел от совершенно невозможного тона, когда после занятий в Школе десятников Тулубьев выговаривал ему о «выходке» в ресторане. Да, пришлось тогда спешно ретироваться и оставить товарищей «У Мартьяныча». Ну так не в лесу же, в приличном заведении оставил. И к тому же, у всякого может живот скрутить. Кстати, пироги оказались дрянные, осетрина с душком. Подсунул официант-мазурик. Раз в жизни захотелось блеснуть, побаловать мать осетринкой при папашином режиме экономии, и вот те на, запашок-с.

Тон Тулубьева невозможен и влечет за собой действия, выговор – омерзителен, молчание Петрова – слабость. Валентин, правда, один на один извинялся, пытаясь примириться. Да, собственно, на него и нет злости, особенно как вспомнишь распахнутые глаза его сестры-Бовари. Инцидент с рестораном сошел на нет, объяснения друзья получили, а уж кого как устроило – их дело. Наступившая сессия отнимала все время, и иные события, помимо учебы, отходили в сторону. Союз внешне держался, примирение произошло, но Филипп чувствовал к себе пристальный интерес Тулубьева, будто тот изучал его заново. Чужое внимание на этот раз раздражало. Но экзамены ими двумя были сданы на отлично; все ожидали жеребьевки на практику. Пока Филипп «наводил мосты» в руководстве Школы, изыскивая возможность получить место на московской стройке и не отправиться в тьмутаракань, Петров разбирался с «неудом» по геофизике, а Тулубьев готовился экстерном сдавать на архитектора.

Насчет учебы и практики Филипп был спокоен, чего нельзя сказать о делах сердечных. Эта чертовка Зося явно водила его за нос. Впервые обман открылся в застолье «У Мартьяныча», когда захмелевший Валечка разболтал о помолвке Бочинской с французом, представителем «Гном-Рона». На следующий день приехавшего с разбирательством и видом Чайлд Гарольда незваного визитера Зося целовала властно и жадно, закрывала ему рот ладошкой, не давала выговориться, угощала хересом и добилась своего: обида отошла. Удову казалось, он теперь имеет на девушку права. Авиатриса потребовала никому не говорить об их сближении, обещала подумать про обручение. А когда он уезжал с Токмакова переулка, разнеженным, обласканным ею, пустым, тогда, провожая, она произнесла холодным голосом: «Надеюсь, Вы понимаете, Удов, речь о знакомстве с папашей может идти лишь при доказательствах». Чертовка мучила его в тесных снах на антресолях каждую ночь: «Доказательства, Удов, доказательства!»

И вот теперь, едва сдав экзаменацию и предварительно уговорившись о выгодном объекте стройки, он задался целью расколоть капитал папаши и вытребовать свою долю. Из месячного отсутствия вернулся отец. Хотя отец что есть, что нет, без пользы. Да и мать не поддержка, тут, Финичек, надейся на самого себя.

Столовая удовской квартиры совмещала и кухню, хотя грязные работы делались в закутках сеней. К грабовому столу под кукушкой сходились ровно в половине восьмого вечера, нарушить правило мог отсутствующий. У Филиппа в первый свободный день сон длился больше обычного, и все же сквозь дремоту он услыхал голоса в комнате матери, стало быть, отец приехал. Потом, вероятно, отец прошел к себе, и голоса затихли. Дед спозаранку должен был отбыть в мастерскую на Кирпичные Выемки, свалилась срочная работа. Ровно к половине восьмого