Читать книгу - "Фотоателье господина Хирасаки - Санака Хиираги"

Она попробовала дотянуться до пакета рукой. Но он лежал далеко, и, как ни старалась, она не могла до него достать. Короткая цепь не давала подползти ближе. Напрягая последние силы, она дотянулась до валявшейся поодаль длинной палки. Теперь можно достать пакет. Голова раскалывалась, плечи ныли, ее мутило.

В упаковке из-под яиц скопилось немного дождевой воды. Перелить ее в пакет…

Свет.

Нужно собрать свет…

Собрать в одну точку.

На что-то черное.

Черные листья, черная… бумага.

Она подтянула к себе пару журналов потолще, принялась выискивать среди сухих страниц хоть одну черную. Нашла!

Теперь собрать свет в одну точку, на черном.

После нескольких попыток над бумагой поднялась тонкая струйка дыма.

Что дальше? Вспоминай!

Мицуру прикрыла глаза.

Вспоминай же!

«…В карманах на шве скапливается одежная пыль…»

Одежда у нее промокла насквозь, но на полу в конуре валялась старая стеганая подстилка. Сухая! Девочка лихорадочно прошлась по всем швам, собирая мягкие комочки пыли.

Дым становился все гуще. Наконец показались язычки пламени.

Огонь!

Такой маленький и слабый, что хочется оградить его, защитить от ветра руками. Надо подбросить еще бумаги, щепок, всего, что горит.

Пламя росло. Росла его сила. Огненные языки поползли к стене дома, заискрились с веселым треском.

Гори-гори ясно!

Чтобы не погасло!

Пусть все сгорит, и ничего не останется!

Глотнув дыма, девочка закашлялась. Прикрыла рот и нос краем мокрого от дождя одеяла.

Глядя на пламя, она думала, что теперь все наконец-то закончится, и эта мысль наполняла ее радостью. Она закрыла глаза и задремала.

Отчим с матерью тоже будут спать до вечера из-за своих дурацких таблеток.

Огонь поднялся до самой крыши.

Горячо!

Ей уже все равно.

Но…

Этот дяденька во сне, что он сказал в самом конце?

Он очень хотел, чтобы она запомнила… что-то важное.

Огонь подобрался совсем близко, лицо обдавало жаром, она скривилась от боли. Что же это было?

Дяденька смотрел ей прямо в глаза. Он улыбался. Он сказал: «Все будет хорошо… ты, главное…»

Вспомнила! Вспомнила его последнее слово: «кричи».

«…Мицуру-тян, ты, главное, кричи!»

Кричи, Мицуру!

Кричи так громко, как можешь.

Надо попробовать, зря, что ли, они с дяденькой так долго тренировались!

Надо, как во сне, набрать воздуха в живот, ладони – рупором.

– А-а!

Все хорошо. Надо шире открыть рот, как тогда.

– А-а-а-а!

– Эй, горит, горит же!

– Где?

– Вон там! – послышались голоса. – Вызывай пожарных.

– Это брошенный дом, да? Нет?! Ладно, я звоню в любом случае. Сейчас разберемся. Я думал, тут все давно заброшено.

– Я пока сфоткаю и видео сниму. Может, продадим кадры каким-нибудь телевизионщикам.

Мицуру из последних сил пыталась встать на ноги. Как же все болит, каждая клеточка… колени подкашиваются. Чтобы удержать равновесие, она цеплялась за окружающий хлам. Наконец ей удалось, упершись во что-то руками, распрямить колени. Голова кружилась от голода. Она поднялась на ноги.

Она стояла.

За спиной бушевало пламя.

Мицуру закричала изо всех сил, насколько хватало голоса.

– Эй, смотри!! Там ребенок!!

Внизу засуетились – люди пытались забраться на балкон второго этажа. Но по глухой стене залезть не получалось.

Они начали подбадривать ее, крича наперебой:

– Сейчас пожарные приедут, держись там! Голову опусти, лицо заслоняй руками! Рот прикрой чем-нибудь – дыши через тряпку!

Примчались пожарные. Молниеносно забрались на второй этаж, начали тушить огонь. Один из них взял девочку на руки. «Ты в порядке?» Зазвенела цепь. Влажная тряпка, которой Мицуру прикрывала рот и нос, выпала из рук. Увидев отекшее от побоев лицо, синяки по всему телу, железное кольцо вокруг тонкой щиколотки, мужчина на мгновение утратил дар речи.

Потом опомнился. Надо перерезать цепь.

– Сейчас мы тебя освободим. Все хорошо! Все будет хорошо… – заговорил он, бережно прижимая к себе изможденное, израненное тельце.

В его голосе слышались слезы. Он украдкой погладил девочку по бритой голове.

Мицуру смотрела на полыхающий дом. Хоть бы он сгорел дотла!

– А в доме кто-то есть?

Мицуру застыла.

Пусть все сгорит. Вместе с отчимом. И с мамой. С мамой, которая ни разу не пришла ей на помощь. Пусть и она сгорит!

Надо сказать, что никого нет. Тогда их точно не спасут! Мицуру это понимала. Наконец она произнесла:

– Там мама. Внутри.

* * *

Старые часы на стене фотоателье не идут – не двигаются стрелки, не качается маятник. «И все-таки с ними лучше, чем без них, – думает бессменный курьер Яма. – Красота формы в чистом виде».

Пока готовится чай, Яма рассматривает фотографию в рамке. На фотографии – Хирасака. Черно-белый снимок запечатлел его смеющееся лицо на фоне деревьев, где-то в горах.

Единственный снимок, который остался у Хирасаки.

«Он всего лишь провел с ребенком выходной день на природе, вкусно покормил, научил каким-то нехитрым, но интересным вещам. Он не нарушил правил, не вышел за рамки дозволенного. Какие могут быть претензии?» – так рассуждает Яма.

И все же этот человек совершил недозволенное. Умело обвел всех вокруг пальца.

Эта фотография в рамке – снимок из парка, сделанный мартовским днем. Тот самый кадр, в который не вошел вкусный печеный батат.

Есть только один абсолютный запрет: нельзя вмешиваться в жизнь людей, нельзя менять то, что им предначертано судьбой. За это Хирасака был лишен памяти – все его воспоминания, все до единого кадры его жизни сгорели в горниле забвения, исчезли без следа. А какое у здешних проводников имущество, кроме памяти? Никакого.

– Яма-кун, твой чай! – слышится голос Хирасаки. У него всегда такой добрый голос.

«Когда сгорали его воспоминания, я тайком припрятал этот снимок, который еще не был готов и сушился в темной комнате.

Жизнь Хирасаки действительно была самой заурядной. Он был замкнутым, почти ни с кем не общался. Жил один – без подруги, без семьи. Ничем особо не увлекался. Такой классический третьестепенный персонаж, жмущаяся по углам массовка, выгодный серый фон для яркого главного героя. У него не было никаких достижений и заслуг. И правда, где он, а где достижения… Одним словом, Хирасака прожил совершенно никчемную жизнь, от которой – как он и сам предполагал – не осталось ничего, чем можно было гордиться.

Но я горжусь. И буду гордиться им как героем, который спас детскую жизнь, уберег ребенка от страшной участи, предначертанной судьбой», – думает Яма в ожидании чая.

Хирасака заглянул в комнату:

– Яма-кун, ты чего?

– Ничего. Сейчас выпью чаю. Спасибо, кстати, вы всегда так вкусно завариваете!

Интересно, что теперь с девочкой, сфотографировавшей Хирасаку? Из каких кадров сложится ее жизнь?

По одной фотографии на каждый год… Когда придет время выбирать