Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

подслушать, как он, сидя в пестром халате, приговаривает: «Надо ж, экая хитрая рюмочка для яиц, а это что у нас, неужто кролик Питер под кустиком ежевики?»

* * *

Улла рассмеялась, воскликнув: «С ума сойти!» – и Санни представил себе неподвластную времени Уллу, всю сразу, начиная с эльфийки-младенчика до того, какой эльфийкой она будет, доживши до сумрачных лет. Меж тем Улла открыла второе письмо, вложенное в письмо матери Санни, и набросилась на него коршуном:

– Это еще что?

А там – ибо Мина Фой, прислушавшись к ламентациям, что Сонины шансы могут свестись на нет без убедительных доказательств в виде ее личины, стащила тайком фотографию племянницы и вложила ее в конверт, который ей доверили запечатать, – там была Соня. Высокая, стройная, с косой до пояса, она стояла на фоне заснеженных елей в вызывающе смелом пальто цвета карри.

– В таких случаях принято присылать фотографии, – тявкнул Санни, но подглядеть не осмелился.

Перемена в голосе Уллы заставила его натянуть на лицо маску непроницаемости, и он принялся запихивать какие-то бумаги в свою сумку, в которой лежал его драгоценный первый лэптоп, похожий на летающую, в виде ковша, тарелку. Еще с полчаса, и он сможет уйти с праведной поспешностью человека, которому пора на службу. Санни работал в ночную смену в агентстве «Ассошиэйтед пресс», куда его взяли сразу после аспирантуры в Колумбийском университете, на самую низкую должность: осваиваться с издательскими инструкциями, приводить в должный вид и рассылать телеграфом новости, которые валили потоком в любое время суток.

Вклад его в это дело был мал, но выглядел значительно, потому что новости были неотложные: тридцать церквей чернокожих на юге сгорели дотла за восемнадцать месяцев; вспышка насилия между Израилем и «Хезболлой»; в Китае землетрясение; вступила в силу Конвенция по химическому оружию; к Земле приближается комета Хейла – Боппа; Усама бен Ладен объявил войну Соединенным Штатам; Чарльз и Диана развелись. Санни мечтал о том дне, когда увидит на газетной полосе свое имя, и подумывал написать и отправить что-то свое в отдел новостей: такое вполне допускалось.

Улла, взведенная отсутствием эмоций у него на лице и явным желанием смыться, спросила:

– Ты точно уверен, что за этим ничего не стоит?

Если б он не вел себя виновато, Улла не была бы так недоверчива. Не прояви она недоверия, он не вел бы себя виновато. Желание утаить Уллу от матери, как он таил, и его индийское прошлое заставляли Санни порой отчуждаться от Уллы. Из-за этой его отчужденности Улла тосковала по нему, даже когда он тут, в комнате, любила его сильней, несмотря на их ссоры, и реагировала острей, отчего ссоры лишь разгорались.

– Точно нет ничего дурного, – ответил он. – В моем возрасте все получают такие письма, их рассылают родственники, друзья, даже люди, которые сроду тебя не видели. Когда заканчиваешь колледж, приходит куча таких писем и продолжает приходить, пока все как-нибудь не устроится. Затем наступает затишье, а потом они снова начинают женить потомков этих несчастных, и численность каждого поколения меньше, чем предыдущего, потому что на что вообще надеяться, если все так устроено?

В этот момент у Санни зазвонил телефон. Санни и Улла подключили две телефонные линии, чтобы Санни мог дать матери свой личный номер, сообщив ей, что делит квартиру с соседом. И Санни, и Улла знали, что звонок может быть либо от матери, либо от Сатьи, его самого близкого друга, который звонил ежедневно. Санни не поднял трубку.

– Я бедный, никчемный журналист – мне пришло всего одно такое письмо, – еще разок попытался он умиротворить Уллу. – У Сатьи, который будет врачом, их сотня, не меньше. Всякий раз, когда он впадает в хандру, он заказывает еду из «Пенджаб хат», запирается дома, слушает песни из старых фильмов, перечитывает свои брачные предложения, и ему становится легче.

Однако Улла ничуть не умиротворилась. Поначалу она думала, что Санни застенчив, даже немного по-детски, и потому не способен открыто признать их отношения. Но теперь она поняла, что из чего вытекает, и, возможно, истинную цель этой секретности: Санни оставлял за собой свободу действий.

– Но конечно же, – сказала она, – твоя семья в Индии не может не понимать, что по отношению ко мне это неуважительно?

Молчание. И тогда Улла вскричала:

– Они не понимают, что это неуважительно, потому что не знают о моем существовании!

Санни отвел взгляд.

– Послушай, какой бы прогрессивной ни была моя мать, она индианка из другого поколения. Ты правда думаешь, я могу сказать ей, что мы спим в одной постели? Если бы я отнесся к этому предложению всерьез, разве я не спрятал бы это письмо, разве я сказал бы: «Посмотри, Улла»?

Улла вздохнула.

– Я должна бы разозлиться, и я – да, разозлилась, но в то же время мне так жаль эту бедную девушку, которую выставили на продажу! Это возмутительно, так обращаться с женщинами!

– Ну, с мужчинами они обращаются точно так же, а ко мне ты сочувствия не проявляешь.

В девять вечера Санни помчался к метро, мечтая быть таким же ни с кем не связанным, как багряный закатный ветер, который веет по городу. Даже в этой стране, где, как он полагал, любовь отлична от своего индийского варианта, она оказывается не частным делом, а прежде всего публичным мероприятием. И если вы не проштамповали свою любовь признанием в законным порядке, если в дальнейшем не закрепили ее прочней, золотом, серебром и буквой закона, призрак утраченной в будущем любви просачивается в отношения, и ваша любовь становится непоправимо аморфной, с изъяном, заложенным в самое ее существо.

В лифте здания «Ассошиэйтед пресс» на Рокфеллер-плаза Санни глянул в зеркало на свои ботинки цвета глины, на темно-синюю с геометрическим рисунком рубашку и нахмурился. Ему вспомнилась притча о китайском философе, которому приснилось, что он бабочка, и этот сон навел его на вопрос: кто он, мужчина, которому снится, что он бабочка, или бабочка, которой снится, что он мужчина?

Он не мог растолковать Улле, как ни уверяла она, что стала жертвой его двойственности, что сам видит свою жизнь до такой степени со стороны, что порой не может ее признать. Всякий раз, поднимаясь по скрипучей, как мачта, лестнице в их квартирку на верхнем этаже, в «гнездо чайки», он заново удивляется эльфийской красоте Уллы, сосновым полам, белому дивану из «Икеи», той западной легкости и комфорту, которые, по всему судя, пришлись ему по душе. Зачастую он не мог точно определить, как чувствует себя в своей новой жизни, и