Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

и блестяще преуспевала: «Лапша-масала, две минуты – и готово!» На это можно было сказать, что неудачи Папа терпел именно потому, что был сверхпрозорлив и заглядывал в будущее значительно дальше всех остальных.

Звонок Ба и Дададжи его рассердил. С того дня, как он переговорил с Соней о возможном знакомстве, его мысли приняли другой ход.

– Мы не можем выдать ее замуж в семью, которая придает слишком много значения внешности! – воскликнул Папа.

Странное заявление для мужчины, который не упускал случая высказаться насчет внешности женщин, сказала бы Мама, но Папа противоречия тут не видел.

– В браке по любви все может быть как попало, – сказал Дададжи. – Человек может быть богат или беден, высшей касты, низшей касты, урод или красавец. Но в браке по договоренности долг семьи – согласовать все аспекты.

И никто не напомнил ему о том, как он подвел Мину Фой с жителем Брюсселя, который поддался семейному давлению и согласился на брак, сказав своим родителям: «Ваш выбор – это мой выбор. Мне не нужно знакомиться с девушкой». На свадьбу он прилетел в убеждении, что Мина Фой присоединится к нему в Брюсселе, когда оформят ее иммиграционные документы. А до того она будет обслуживать родню мужа. И поскольку эта семья тоже была бедной и занимала ступень ниже по кастовой лестнице (хотя не так бедна и не так низка, как семья Эрнеста), Дададжи полагал, что они заинтересованы в спешном браке, хотя многократное упоминание бельгийского адреса их сына наводило на мысль, что, по их мнению, оный адрес все неравенство устраняет. Через два месяца после свадьбы почтальон доставил анонимное письмо на Каделл-роуд, 10. Они вскрыли конверт, разрезав его на веранде, на которой Мине Фой суждено было провести гораздо больше лет, чем она ожидала, и обнаружили сложенный чистый лист, внутри которого пряталась фотография. На фотографии была запечатлена рождественская елка, а перед ней – мужчина, женщина и двое детей в пижамках, последние, очевидно, отпрыски иностранки и индийца, который надевал на елку верхушку в виде звезды и был, надо полагать, новым мужем Мины Фой, хотя улыбался он так радостно, что признать его оказалось непросто.

– Нет у меня Сониной фотографии, – сказал Папа по телефону.

Фотография – фактор важный, но они восполнили ее отсутствие, не пожалев целого листа почтовой бумаги и конверта, ни разу до того не использованного, и Дари к тому ж надписал его изящным каллиграфическим почерком. Дополнительно аргументы в Сонину пользу были подкреплены нежнейшим какори-кебабом на серебряном, с фестончатым краем, подносе, накрытом крахмальной белой салфеткой.

– Но мой внук в Нью-Йорке, – сказал полковник, когда они с Дададжи расселись по две стороны от подноса.

– Соня тоже там будет.

– Он очень разборчив.

– И она такая ж.

– Он все время носом в новостях.

– А она все время носом в романах! Он ведь человек не очень общительный, да?

– Нет, скорее раздумчивый.

– С таким солнечным именем?

– Да, его стали так ласково называть, надеясь внести некоторые изменения в характер, но это не возымело эффекта. – И полковник заглянул под накрахмаленную салфетку.

Той ночью, лежа в постели в их доме на Торнтон-лейн, жена полковника сказала полковнику, который лежал в своей постели по другую сторону прикроватной тумбочки:

– Мы с тобой по глупости кланялись и твердили «спасибо, спасибо», а они замыслили купить нашего Санни за кебаб! И, заметил ли ты, ни полслова в упоминание о приданом!

На что полковник ответил:

– Давай перешлем письмо Баби. Пусть она решает, отправлять его Санни или нет.

Бабита, их дочь, вдовая мать Санни, жила в Дели. Без ее согласия было не обойтись.

Жена полковника хотела было поднять вопрос о деньгах, которые Дададжи потерял на военной суконной фабрике. Открыла рот, чтобы сказать, что рупии, потерянные на одеялах и балаклавах, не повод задешево продавать внука, что сейчас не Средневековье, когда приносили в жертву ребенка мужского пола, что представления полковника о морали несгибаемы до такой степени, что это уже аморально. Однако долгий брак научил и жену, и мужа, что разумнее спать, чем ссориться, и поэтому они крепко схлопнули и глаза, и рты, и повернулись спиной друг к другу.

* * *

В ту же ночь в доме на Каделл-роуд, где шум дороги заглушал крики сов и шорох листвы, что когда-то делало гнетущие летние ночи нежными и шелестящими, грузовики, следующие по шоссе, направили тревожные лучи света в спальню Ба и Дададжи. Ба проснулась и слой за слоем стянула с себя простыни, крахмал с которых вымок и выщелочился под воздействием ночной потливости Дададжи. Просунула руку под штопаную москитную сетку, на которой цвели желтые пятна, дотянулась до выключателя медной лампы, одной из двух, перенесенных сюда, когда муж вышел на пенсию, из его кабинета, где в их свете он, бывало, составлял свои юридические заключения и в дождливый сезон, полный теней, и в сезон зимних туманов. От низковольтной лампочки толку было примерно столько же, сколько и от свечи. Ба спустила ноги, держась за резной столбик – кровати в Аллахабаде обшивали досками так же высоко, как подоконники, для защиты от случайного ветерка. Открыв свой гардероб, она начала укладывать в небольшую спортивную сумку нижнюю юбку, трусики и носовой платок.

– Куда это ты собралась? – спросил Дададжи, садясь и пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь туман, заволакивающий глаза.

– В Рангун. – И отправилась в ванную за зубной щеткой и скребком для языка.

– В Рангун?!

– Я должна.

– Но зачем?

– Рубин, – сказала она.

– Какой рубин?

– Рубин из Рангуна размером с голубиное яйцо. Или в банковской ячейке ничего не останется.

– С чего это там ничего не останется?

– Соня выйдет замуж, и там ничего не останется.

Приданое Мины Фой им вернули, но если Соня выйдет замуж удачно, драгоценности снова уйдут. Драгоценности, которым Ба принадлежала в той же мере, в какой они принадлежали ей.

Что за птичьи мозги у женщин, подумалось Дададжи, вот ведь жадность и ревность! Прожив долгую жизнь, думать только о безделушках и о том, кому они достанутся: не такой-то, и не такой, и уж точно не той.

Глава 9

Так и вышло, что ветреным майским днем 1997 года почтальон, вышагивая по Форт-Грин на северо-западе Бруклина, достал из своей сумки письмо, в котором подробно перечислялось, в чем у Сони изъяны. Ветер почти что вырвал письмо из рук, но все-таки нет, почтальон его удержал и бросил в жесткую латунную прорезь для почты в двери скромного, цвета печенки, дома, где оно и