Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

только то, как он себя в тот момент вел, могло прояснить его чувства. Но притом он не был уверен, руководствуется он в своем поведении искренним порывом или просто играет роль, ориентируясь на людей, погоду, еду или даже какие-то предметы вокруг: на миску от гончара из Северной Каролины с помидорами старинных сортов, купленными на фермерском рынке; на обманчиво простой крой и спокойный серый цвет его первого после курток пальто; на снег и сумрак второй половины дня; на омлет с копченым лососем и сливочным сыром с укропом.

Одно казалось несомненным: если Индия есть, то Америки быть не может; так разительно отличаются они, что должны бы перечеркнуть друг друга. И все же, несмотря ни на что, они отказывались остаться порознь. Индия вторгалась в его жизнь с другого конца света, и тогда жизнь здесь мгновенно становилась имитацией, укором, поддевкой. Он ощущал себя самозванцем, лазутчиком, лжецом и призраком.

К десяти часам вечера Санни устроился в своей кабинке в опустевшем отделе новостей, где не было никого, кроме Дэна из отдела спорта, ветерана войны во Вьетнаме, который всегда работал в ночную смену. Санни редактировал статью о клонированной овечке Долли, когда у него зазвонил телефон. Он знал, что это его мать. А он-то надеялся, что из Нью-Йорка сможет любить ее больше.

Глава 10

Познакомились Санни и Улла в Риверсайд-парке, в очереди в кафетерий общежития для иностранных и американских студентов, заинтересованных в межнациональных контактах. Возможно, у общежития этого имелась и какая-то образовательная задача, да и снаружи оно выглядело прилично, но, по сути, это было что-то вроде зала ожидания в аэропорту, арена любовных приключений, где студенты со всего мира, вечно в панике из-за истекающих виз и ограниченности во времени, затевали романы в ускоренной перемотке, имея про запас лишь два или четыре года на то, чтобы перехитрить судьбу, перепрыгнуть в другую страну, в другой класс, в другую кожу, перепробовать все, что может предложить мир. Даже удивительно, что кому-то удавалось доучиться и получить диплом.

Балерина из Дании преследовала сенегальца, учившегося на инженера; сын венгерской учительницы-коммунистки добивался внучки американского производителя соевого соуса; девушка со Среднего Запада выслеживала одинокого шотландца. Какая-то фарсовая, буффонная произвольность прослеживалась в этих любовных сценках, транслируемых на множестве языков, во время киносеансов, уроков бальных танцев или в кафетерии, куда все ходили несмотря на то, что там была самая скучная еда в городе, в надежде, что вдруг за пареным овощным крошевом разовьется роман.

Для Санни и Уллы то были самые отрадные деньки: он впервые почувствовал себя уязвимым перед «ежиком» у нее на голове и тем, как свободно она раскачивалась, танцуя в бальном зале; а ее впервые тронули старомодное величие его орлиного носа и ястребиных глаз, его статность и та корректность, с которой он дожидался ее с подносом еды и свернутой «Нью-Йорк таймс», – все это напоминало ей деда, эмигрировавшего в Канзас из Швеции. Тогда они и начали подстраивать свое расписание, надеясь столкнуться как бы случайно, и начали подозревать друг друга в схожих намерениях, – когда оба знали и не знали одновременно.

Улла жила в той части общежития, что была разделена на мини-квартирки: три студентки делили кухоньку и ванную комнату, – и одна из молодых женщин в квартире Уллы, Мала, была, как и Санни, из Дели. Он уже подумывал попросить Малу официально представить его Улле, когда однажды вечером в кафетерии услышал, как Мала, словно почуяв, что Улла его заинтересовала, завела речь в осуждение того явления, печального и достаточно частого, когда индийские парни бегают за белыми американками, всегда выбирая самых блеклых и андрогинных, тех, кто замкнулся в себе и проводит время в угрюмой сосредоточенности, строча что-то в своем дневнике. По словам Малы, именно это индийцев и привлекает, потому что ни одной индианке не предоставлено столько уединения, чтобы она могла потакать солипсистской одержимости собственной психологией, отслеживая перепады своего настроения в ответ на душевные кризисы, неизбежно банальные. И американки тем временем осознали, что там, где перспективы туманны, поднять мужчину из третьего мира по социальной и денежной лестнице им по силам куда выше, нежели любого из белых американцев, и всего лишь используя переговорный потенциал своего гражданства и своей бледности.

– Ты подруга Малы.

– Я бы так не сказала.

– Отчего же?

Они впервые достигли согласия, Санни и Улла, на основе взаимной неприязни к индийским женщинам в целом и к Мале в частности, завязав этот разговор, потому что другой темы не оказалось. Что бы Улла ни делала, Мала лучше справлялась и с этим, и с чем-то еще.

– Если я говорю, что работаю в летнем лагере в штате Мэн, она отвечает, что будет работать в детском доме под опекой самого далай-ламы. И к тому ж подает заявление на стипендию Фулбрайта. Если есть два персика, Мале должен достаться лучший – или же оба. Ни за что на свете она не станет есть тот, что меньше.

– Это утомительно, находиться рядом с такой хищницей.

Легким поклоном Санни выразил согласие с этим как внешне, для Уллы, так и внутренне, втайне, потому что и за собой замечал столь же стыдные проявления алчности, но был полон решимости не поддаваться им и ненавидел это в других. Что-то в том, что человек приехал в Америку, замечал он, заставляет людей стремиться урвать побольше, чтобы хватило на прошлое, настоящее и будущее, на все разом. Хотелось защитить Америку от таких, как он сам, но, с другой стороны, если другие жадничают и хапают, ему тоже следует это делать, иначе останешься ни с чем. Впрочем, подумав так, он тут же морщился от отвращения к самому себе.

– И тебе не удастся ее перевоспитать, – предупредил он Уллу. – Такие инстинкты сидят глубоко. Даже дружелюбная внешне, она всеми способами будет подкапываться под твою уверенность в себе, и в один прекрасный день ты съежишься до того, что все персики и стипендии достанутся ей одной.

Потому я и не связываюсь с индианками, сказал он себе.

– Зачем она это делает? – спросила Улла.

– Видишь ли, – сказал Санни, – в Индии слишком много народу, и мужчины все контролируют, поэтому добиваться желаемого приходится примитивными способами, применяя фальшивое дружелюбие. А здесь куда меньше противодействия этому и куда больше выгод – так что, оборони господь, женщины становятся монстрами.

Таким образом, Санни взял на себя роль эксперта по злополучным свойствам индийских женщин, не взяв в расчет тот факт, что до того, как дружба Малы и