Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

Дилип, обладатель брюшка, на которое безбоязненно можно поставить стакан виски, пригвоздил весь Ближний Восток:

– Как бы ни было распрекрасно лицо, когда видишь эти наросты, что ниже, хочется скрыться бегством.

Китай, Корея и Япония:

– Там проблема противоположная, – заметил остроумный Джехангир, – потому что там, где здесь слишком кругло, у них слишком плоско.

Американки:

– Здоровенные тетки, кого хошь поколотят.

Африканский континент даже не упомянули. Но зато согласились, что «итальянки и француженки – это да!»

Они толковали, и Мама заметила, что выражение лиц у них шалое. Вот они, лысеющие отцы семейств, полужуют, полупускают слюни. Обсудили кинозвезд и дикторш новостных передач. Обогнули весь земной шар и вернулись сюда, в столовую, где женщины: курты, длинные навыпуск рубахи ручной работы, поверх водолазок, и носки телесного цвета над жесткими джутис, туфельками, купленными на ярмарке декоративно-прикладного искусства, – не смогли выказать ни капельки остроумия. Напротив, принялись нападать на иностранок, которых мужчины одобрили: «Наши индийские женщины самые сногсшибательные!»

Мама сменила тему. Она указала на картину с изображением лошадей, висевшую над диваном. Кубизм она не любила, но речь завела не о том.

– Ужасно, что с ним делают эти головорезы, – посочувствовала она художнику Хусейну[9].

Не так давно религиозные чувства индуистов были оскорблены изящным рисунком Хусейна, изобразившего, как богиня Сарасвати сидит с обнаженной грудью, у ног ее вина[10] и павлин, а над головой – река, рыба и цветок лотоса. Рисунок, исполненный с любовью, вызвал лютую ненависть. Толпа ворвалась в художественную галерею, где были выставлены картины Хусейна, и все там переломала. Застольный разговор неизбежно перешел к нескончаемым вспышкам насилия между индуистами и мусульманами, разрушению мечети Бабри в Айодхье четыре года назад, в 1992-м, что в очередной раз обеспечило повод к неистребимому разжиганию ненависти.

Далджит и жена Джехангира, Марго, довольные, что женщин обсуждать перестали, с жаром повернулись одна к другой:

– Слава богу, наши дети не в Индии. Нашим деткам, баччам, лучше не возвращаться.

Феруза, ближайшая Мамина подруга, своих детей не имела, но и она согласилась:

– Обстановка в стране становится все более нетерпимой. Любой может оказаться не в том месте в неподходящий момент.

Завершилось застолье пирогом с крыжовником и заварным кремом. К прежней легкости настроение не вернулось, и Папа приуныл. Так хотелось немного повеселиться. Он хотел хаха и хохо, потому что среди друзей, а ничто так не свидетельствует о дружбе, как раскованный треп на самой грани приличия. Хуже того, когда женщины завели свои стенания по поводу антиклерикализма, темы давно изношенной, в его памяти всплыло кое-что не слишком приятное.

Когда индуистские националисты разрушили простоявшую много веков мечеть Бабри, Папа выбросил сласти, которые на радостях раздавали его сослуживцы из «Братьев Гупта»[11], где он служил исполнительным директором, и воскликнул, на манер древних ораторов: «Британцы победили!» Согласно его убеждениям, британская доктрина «разделяй и властвуй», стравливающая религиозные общины между собой, триумфально брала верх и после обретения независимости. Когда в 1984 году разгорелись индусско-сикхские беспорядки, Папа тоже заявил: «Британцы победили!», – но остался дома, в то время как многие из индусов наплевали на объявленный комендантский час и героически отправились спасать своих друзей-сикхов, пока те не сгорели вместе со своими домами.

Мама побуждала его поехать:

– Разве не следует убедиться, что с Нилом и Далджит все в порядке?

На что Папа ответил:

– Один человек ничего не может против толпы.

На самом деле Нил в тот день, торопясь поскорее домой, столкнулся-таки с осатанелой толпой. Видя, что машины останавливают и проверяют, нет ли там сикхов, чтобы вытащить их и заживо сжечь, он сорвал кару[12] с запястья, выбросил браслет из машины, развернулся и сумел добраться домой другим путем. Если бы он был в тюрбане, его бы не пощадили.

Мама и Папа возвращались со званого ужина, пьяный Папа уселся за руль и вел машину сквозь зимний туман – так же, как и другие гости.

– Вы, женщины, слишком чувствительны, черт возьми, себе же во вред. Накручиваете себя и реагируете на все слишком остро. Вгоняете себя в истерику и зовете беду.

На что Мама сказала, что Марго, Далджит и Феруза оценивают ситуацию рационально, ведь извечная индийская тьма, проявляя себя, с каждым разом становится агрессивней, потому что воспоминания о насилии зиждутся на воспоминаниях о насилии. И напротив, именно мужчины показались ей истеричными, когда сравнивали красоток из разных стран.

– Вы полвечера обсуждали женщин, как скот. Хоть бы в зеркало посмотрелись, прежде чем судить о людях по их внешности!

– О скоте не судят по внешности.

– И как вам только не надоело, – продолжала Мама, – бесконечно перечислять, что красиво, а что уродливо, все снова и снова – это просто болезнь какая-то! – И добавила: – Ты не знаешь ни ума своего, ни сердца, Манав. У тебя там сумбур и сумятица!

Папа наддавал газу, будто нарываясь на аварию, машину заносило на поворотах, и когда они подъехали к дому и Мама вышла, чтобы открыть ворота, Папа, въезжая, двинул прямиком на нее! Не отскочи она в сторону, ее бы задело, если б не раздавило совсем. Она посмотрела на него в свете автомобильных фар, и он ответил ей взглядом, глаза в глаза. Так Мама узнала, что, несмотря на свой хмель, несмотря на сумбур и сумятицу, которые у него в голове, очевидно было одно: он действительно хотел причинить боль жене.

Сущий ужас, что происходит в пылу ссор между супругами. Мама отважилась зайти в ледяную ванную, чтобы принять душ, и самой успокоиться, и в целом снизить накал ссоры. Трубы в ванной расползались по стенам вертикально и горизонтально – сантехник распилил, переставил, подогнал их под разными углами, перепробовал все с вывертом варианты и установил клапаны, чтобы справляться с хронически низким давлением и вечными воздушными пробками. Ничто не сработало. Стоило Маме повернуть кран, как послышался отдаленный ток воды, перекрытой собственным паром. Мама поежилась и еще покрутила – осторожно, мало-помалу, – пытаясь уменьшить подачу горячей воды до тоненькой струйки и смешать ее с нужной дозой холодной так, чтобы пар унялся. Трубы громыхали и сотрясались в приступе пустоты, в газовой колонке вода безрезультатно бурлила. Мама прыгала туда-сюда, пока издерганная вконец система не выбрала с драматической внезапностью тот момент, когда все завибрировало и напряглось, заикало и расплевалось, и забитая илом лейка душа вздрогнула, рявкнула и выплеснула на Маму все, что скопилось там из обжигающе сердитой воды и неопрятного пара.

Едва не сварившись, Мама