Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

сказала она. – Вы знакомы с моими друзьями Баббли и Ронни Мирчандани? Они строят музей текстиля в Мумбаи. Нет? Они возили меня в Хампи, Ладакх и на остров Грейт-Никобар на своем самолете. На скольких языках вы говорите? – спросила она Соню.

– Английский. Хинди. По-немецки немного.

– Мне не нравятся немцы, а немцам не нравлюсь я. Значит, французского у вас нет?

Соня набралась храбрости возразить:

– Испанский полезней в Штатах, не так ли?

Лала вздохнула.

– Французский – язык салонов, и если его не знать, не сможешь поддержать разговор, который на другом языке невозможен. У этого есть традиция. Изысканность не дается даром. И если не дана от рождения, то требует значительных усилий. Что ж, – вздохнула она, – я возьму вас. Мой офис займется оформлением вашей временной визы, но денег будет немного, вы меня понимаете? Это одолжение другу. Однако учтите, что в таком виде в галерею нельзя, по вам будут судить о нас. Постарайтесь одеваться со вкусом. Ни в коем случае не джинсы, никогда, даже дома в выходной. – Она вышла в другое помещение, надо полагать, гардеробную, и принесла оттуда ворох одежды. – Попробуйте это. Вызывающе-яркий оранжевый должен хорошо прийтись к вашей коже… Послушайте, я все знаю, моя дорогая. Я знаю, почему Илан прислал вас. – Сложила губы в улыбочку, похожую скорей на гримасу. – Не стоит вам притворяться.

Соня почувствовала нечто обратное стыду, который прятала от себя с того дня, как владелец «Плавучего мира» явился с визитом и Илан велел ей спрятаться под кровать.

Вернувшись ночью в Вермонт, она варила на кухне чачарони, когда ворвался Армандо и затопал, чтобы стряхнуть грязь с ботинок.

– Я не могу найти Ласло.

– Да его здесь и не бывает.

– Его вообще больше нигде нет.

Соня последовала за Армандо в комнату Ласло на втором этаже, и когда на стук никто не ответил, они вышибли дверь и обнаружили Ласло на кровати. Он лежал, вскинув вверх прямые руки и ноги, совершенно окоченевший, с широко открытыми глазами. Его вещи были аккуратно упакованы в картонную коробку, которая стояла рядом с кроватью. Каждый раз, когда они осторожно дотрагивались до него, он визжал.

К Герштейн-Чен-хаус прибыла машина скорой помощи, и через два дня стало известно, что родители Ласло прилетели и забрали его домой, в Софию. Когда Армандо позвонил туда по номеру, который он раздобыл благодаря тому, что, работая в отделе связи с выпускниками, имел доступ к личным делам студентов, ему ответили по-болгарски, и связь прервалась. Он попробовал еще раз, с тем же результатом. Бравада Армандо несколько подувяла, в его характере появились оттенки. За несколько дней до начала семестра он пришел в библиотеку, чтобы посидеть с Соней. «Я его единственный друг», – все твердил и твердил он. Она слушала и думала о страстной фотографии, которую видела у кровати Армандо, о самом Армандо. «Это снял Ласло», – сказал он.

Соня вспомнила: Армандо говорит, Ласло слушает; Армандо шагает впереди, Ласло за ним; один становится больше, другой меньше. Но, конечно, это вряд ли имело такое уж отношение к тому, что пошло враскосяк с Ласло.

Как-то раз Соня на микроавтобусе колледжа съездила в город, купила там телефонную карточку и поздно вечером позвонила по номеру в Мексике, который Илан оставил ей, когда уезжал, хотя и сказал: «Ты дождись, я сам тебе позвоню. Я там почти не бываю, и никто не говорит по-английски».

Она позвонила, но никто не ответил. Она позвонила еще раз. Когда она позвонила в третий, ответила женщина, которая яростно закричала что-то по-испански, а затем бросила трубку так, будто Соня ее разбудила. Она подумала, что, возможно, ошиблась номером, но лишний раз беспокоить не стала. Неделю спустя она позвонила еще раз, пораньше. Никак не верилось, что можно спать с человеком, сердце к сердцу, уткнувшись носом ему в шею, проводить вместе утра, глядя в окно на падающие снежинки, делиться с ним всякими историями, и вдруг этот человек исчезает и напрочь выкидывает тебя из головы!

На звонок никто не ответил, и тогда Соня позвонила родителям, представляя себе гостиную в Дели, где родители сидят в разных концах дивана, Мама сосредоточена на чтении, а отец время от времени искательно поглядывает на мать, как лучом вращающегося маяка касается ее взглядом мужчины, которого интересует женщина, ему незнакомая, взглядом мужчины свободного, не состоящего в браке, с оттенком изумления, – а потом встает, включает на полный звук телевизор и раздражается тем, что Мама как читала себе, так и продолжает читать.

А повар их, Чандубхай, в это время обычно спит, сложившись вдвое на кухонном столе, потому что родители следуют протоколу и ждут восьми часов вечера, когда наконец допустимо крикнуть ему, и тогда он выпрямится во весь рост, зажжет газ с помощью свернутого трубочкой обрывка клетчатой вощеной бумаги, в которой доставляют из лавки хлеб ломтиками, и подогреет то, что приготовил заранее, так что овощи все раскисли. На дальней горелке греется его собственный ужин из риса и дала[8], который он после того, как покончат с трапезой Мама и Папа, съест, сидя под лампочкой на полу и подложив под миску сегодняшнюю дневную газету, уже прочитанную Мамой и Папой. После ужина газета отправится в кипу старых газет.

Однако трубку никто не брал. Телефон звонил и звонил.

Глава 6

На званом ужине, который давали друзья Мамы и Папы, Нил и Далджит Сингх, детей никого не было, потому что в Индии в домах преуспевающих родителей из благополучного класса детей больше не водилось. Все дети были в Женеве, Гонконге, Сиднее, Лондоне, Нью-Йорке и Вермонте. Они были в Гарварде, Оксфорде, «Сименсе», ООН, «Майкрософте», «Эмнисти», «Сигрэме», «Маккинси», Всемирном банке, «Слоун-Кеттеринге» и Хьюитт-колледже. Мужчины после нескольких стаканчиков виски развеселились. Смеялись, хаха и хохо, и приставали к Нилу, который учился с Папой в школе Дун для мальчиков в Дехрадуне и только что вернулся из командировки в Москву, расспрашивали, так ли красивы русские женщины, как о них говорят.

– Что ж, это правда, возрастом до двадцати пяти можно увидеть немало красавиц, – высказал свое мнение Нил, – но после двадцати пяти они разом дурнеют и становятся – ну, как мешки с картошкой.

– То же самое и с пенджабками, – сказал Папа. – После определенного возраста женщины начинают расплываться.

Они взвесили достоинства женщин разных национальностей по всему миру: действительно ли бразильянки такие потрясающие?

– На пляже Ипанемы – да, но во всех остальных местах они такие же, как и мы,