Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

его приглашение, и у них вошло в привычку встречаться каждые выходные; каждый раз, встречаясь, они делали одно и то же. Садились в машину, ехали, восхищаясь открывающимся ландшафтом, проголодавшиеся, в японский ресторан, где им больше не требовалось выбирать еду. Официант сам приносил им всякие яства: бульон, пахший минеральными добавками, нежнейший, едва схватившийся заварной крем с ароматом хризантем, яркую икру, взрывавшуюся на зубах морем, маринованные осенние коренья. Посетителей, кроме них, почти всегда не было, но время от времени приезжала пожилая дама в длинной норковой шубе – такой черной, что отливала серебром, создавая впечатление не тепла, а холода, – и ей помогали войти шофер и средних лет сиделка в светло-голубой парке. Однажды в дамской комнате сиделка сказала Соне, что она из Малави и живет в горах, в особняке, где пять человек прислуги, все из Малави. Когда Соня рассказала об этом Илану, он сказал: «Я должен нарисовать их портреты: все, хозяйка и прислуга, стоят в ряд на фоне Китовой горы».

После ужина они возвращались в дом Илана, погудев у двух вазонов с нескладным снежным суфле, которое трепетало и взлетало клоками, присоединяясь к еще более бесформенным комьям, срывавшимся с сосен и елок. Каждый раз, проезжая мимо вазонов, Илан надавливал на автомобильный клаксон, известить дом, что хозяин скоро прибудет.

– Ужасно помпезный дом, – говорил он. – Мой прадед построил его на деньги, заработанные на морских перевозках. Был слух, что он привез сюда служанку и она покончила с собой, чтобы избавиться от его домогательств. Кто знает, может, потому свет здесь такой тревожный. Свет помнит. Я использую его в живописи.

– Можно мне как-нибудь посмотреть на твои картины? – спросила Соня, вспомнив «Жену диктатора», упоминание о которой нашла в библиотеке, но не стала признаваться Илану, что наводила о нем справки.

– Нет. Они не закончены. Я должен их защищать.

– Тогда скажи мне: то, что ты пишешь, – это как рассказ путешественника?

– Нет, не скажу, иначе моя картина потеряет свою жизненную энергию. Но ты знай, что картина, которую я пишу, она хороша. И когда мне пишется, у меня слюна что святая вода, а уши горят, как от перца. Но если я утрачу свой дар или картина моя утратит свою сокровенную тайну, я приму ответные меры. А ведь ты мне нравишься, и я хочу, чтобы ты была здесь, мне хочется взять твой сосок в рот!

По утрам Соня листала альбомы по искусству – до тех пор пока Илан не удалялся в каретный сарай, где была у него мастерская, после чего ей рекомендовалось уйти. Над одной репродукцией, на которой были изображены веселые люди на экскурсии в Альпах, она замерла. Черная тень шла поперек холста, а Соня, бывавшая в доме матери в Гималаях, знала, что именно так сменяются в горах ночь и дневной свет – полосами и исполинскими тенями, которые горы отбрасывают на горы. И чем дольше вглядывалась она в картину, которая на первый взгляд представляла просто приятную сценку на природе, тем больше видела в ней иное – претензию на естественность. Каждая из фигурок, казалось, была озадачена тем, чтобы создать некое буколическое впечатление. Там была не ненастоящая жизнь. Происходило что-то еще, непонятное, внушавшее страх[5].

– Не жутковато ли? – выговорила она, и Илан подошел взглянуть, о чем речь.

После чего переместился к дивану, лег на спину, и его лицо изменилось.

– Соня, – сказал он, – не могла бы ты перестать на это смотреть? Зачем ты показала мне эту картину? Испортила настроение.

– Ничего я тебе не показывала, ты сам подошел.

Он посмотрел на нее в упор и сказал с вызовом:

– Показала! Ты открыла альбом на этой странице и спросила: «Не жутковато ли?»

– Но почему это испортило тебе настроение?

Может быть, потому, ответила она себе, что картина, по сути, изображавшая счастье, оставляла человека с ощущением, что он одинок.

В последующие два месяца Соня познала беспечное удовольствие ходить голой под чьим-то пристальным взглядом, усвоила, что, чем больше ты занимаешься сексом, тем больше этого хочешь, и поняла, что просыпаться во время секса и в процессе почти засыпать – восхитительно. Познала она и прелесть косвенной близости – когда тянешься к чужой тарелке, чтобы взять с нее ломтик суши или клементинки, отбросив приличия, и позволяешь себе напевать, фальшиво и беззаботно, пусть другие слушают и смеются. И еще она испытала самое глубокое удовольствие из всех: когда есть человек рядом, с которым можно поговорить, засыпая или вдруг посреди ночи проснувшись, – что заставило ее вспомнить высокую жесткую кровать, которую она делила с Миной Фой, когда в детстве приезжала в Аллахабад. Они подсовывали москитную сетку под тонкий ватный матрас, обходя его со всех сторон, но один москит непременно-таки проникал внутрь, и как только они в безопасности расслаблялись, вертолетиком прилетал. «Пшел вон, поганец!» – приговаривала Мина Фой, наряженная в свою ночнушку с розочками, которая в те дни еще могла считаться бесстыдной, и когда пыталась прихлопнуть мошку ладонями, от нее сладко пахло кокосовым маслом для волос.

Во многих отношениях Соня чувствовала себя так, словно снова стала ребенком, причем игривей, чем когда-то бывало. Она думала, именно это люди имеют в виду, когда говорят, что в любви человек внешне взрослый, и относятся к нему все с уважением, но в глубине души он все равно что ребенок, раскованный и веселый. Когда же ты одинок, ты внутри ощущаешь себя серьезным, сдержанным взрослым, но обращаются с тобой все, как с ребенком. Если же ты всю жизнь одинок и зависим финансово – снова вспомнила она Мину Фой, – то проходишь как слабоумный.

Именно Мина Фой первой шепнула ей, что, бывает, мужчина на вид вполне себе и мужчина, а на самом деле – волчище.

– Пусть ты еще совсем молода, говорю тебе это, чтобы ты была осторожна и осмотрительна.

Именно Мина Фой подбодрила Соню:

– Поезжай и удачи тебе, моя дорогая. Не становись мной.

Глава 5

Однажды на рассвете, когда температура воздуха вдруг поднялась, Соня, которая ночевала у Илана, услышала, как снег за окном разрыхляется в пену и оседает, как падает с деревьев капель, как капли просачиваются сквозь мох в землю, и вышла на утреннюю прогулку пораньше. Она надеялась не оставить никаких компрометирующих следов. Илан еще спал, и она быстренько сделала крюк к его мастерской в каретном сарае, которая, как оказалось, была закрыта на железный засов, запертый, в свою очередь, висячим замком. Где Илан хранит ключ? Она