Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

в общем — знатно. Дай бог всем так… И развернулись и отстрелялись — все в норме. На марше без чепе?

— Без чепе.

Генерал опять замолчал, раза три глубоко затянулся, потом неожиданно спросил:

— Выходит, тебя укачало?

— Укачать не укачало… Просто давно не работал в маске.

— Понятно. — Астахов остановился, бросил на землю окурок, затоптал его. — Дорогой Петр Иваныч, мне это неприятно говорить, но сказать все-таки нужно, и я уверен, что ты меня поймешь… Можно было бы проще, приказом, безо всякой лирики и так далее. Но я не умею так относиться к людям, не умею. Короче: все у тебя хорошо, сам ты человек на все сто, но скоро тебе придется сдать дивизион…

Он говорил, глядя Гришанину прямо в глаза. Тот мгновенно помрачнел, опустил голову:

— По-моему, на общем фоне…

Гришанин хотел сказать, что, насколько ему известно, есть офицеры его должности, которые стоят на худшем счету. Но Астахов опередил его:

— Насчет Кравченко я тоже думал. Думаешь, я не думал? Верно, верно: он менее опытен, чем ты… Но у него по сравнению со мной и с тобой огромное преимущество: он моложе тебя на одиннадцать лет, и у него все впереди. А нам с тобой день ото дня будет все трудней и трудней. Техника совершенствуется, мобильность ракетных частей повышается, требования к командирам — тоже… В практику все шире и шире вводятся обучающие машины, кибернетика. — Ему было не очень приятно повторять то, что говорил когда-то Липатов, но это была истина, и тут уже он ничего не мог сделать. — Возрастают скорости целей. На позиции, в боевой обстановке становится золотой буквально каждая секунда, даже доли секунды… Реакция ракетчика должна быть мгновенной и безошибочной. И командир дивизиона — всему голова. Ну, в общем, ты сам это прекрасно понимаешь. Нам попросту не угнаться, выдохнемся. Ты пойми, я говорю сейчас с тобой не как начальник, а как старый друг. Сколько я тебя знаю?

— С сорок третьего, — глухо сказал Гришанин.

— Ну вот, видишь. На фронте были вместе, в Германии встречались… Вот опять довелось. И я скажу тебе, как другу: кроме всего прочего, у тебя слабые тылы, а без тылов…

— То есть?

— Наш личный тыл — это наша семья, — почему-то вздохнул Астахов. — Ты понимаешь мою мысль?

— Понимаю.

— А практика подсказывает: слабый тыл отрицательно влияет даже на службу рядового солдата. Но в данном случае не это главное… Главное — интересы дела. Я знаю… предложить тебе уйти, уступить место другому — значит очень жестоко тебя обидеть. Но надо смотреть и вперед.

— Я понимаю, — сказал Гришанин, думая, что вот и пришел его час. — Я должен написать рапорт?

— Какой рапорт?

— Об увольнении в запас.

Астахов улыбнулся:

— А разве я что-нибудь говорил об этом?

— Я так понял.

— Нет, дорогой Петр Иваныч, армия так просто тебя не отпустит. Ты ей еще можешь понадобиться.

— Где же?

— Что-нибудь придумаем. А то — в запас! Это в твоем-то возрасте? Когда хороший футболист уходит с поля, он очень часто становится тренером. Аналогия немножко грубоватая, но, надеюсь, тебе вполне понятная.

— А что же конкретно?

— Я вчера говорил с Бочкаревым из штаба округа. Он сказал, что ты его знаешь…

— Знаю. Еще по фронту…

— Он обещал тебе что-нибудь присмотреть. Подходящее и не очень скучное.

— И когда это решится?

— Мы согласовали с ним такой вариант. Как только сдашь дивизион, поедешь отдохнуть — путевка в Сочи для тебя в медотделе уже лежит. Отдохнешь и полетишь в Москву. Бочкарев тебя не обидит. Главное, чтоб ты понял… Это не придирка, не результат оценки твоей работы в должности командира дивизиона. Это — жизненная необходимость, если можно так выразиться — государственная необходимость.

— Я понимаю, — в третий раз повторил Гришанин.

— Это самое главное. Главное, чтобы ты понял и не затаил обиды.

Астахов опять достал папиросы, опять первому предложил Гришанину. Тот взял одну, долго мял ее пальцами, прикурил.

— Один личный вопрос, товарищ генерал.

— Слушаю.

Гришанин уже совсем было решился спросить у него о сыне, но когда эта минута подошла — отступил. И скорее не потому, что боялся встречного вопроса, — боялся услышать другое название станции и потерять самую последнюю надежду. Он думал об этом не впервые, и на то, чтобы отказаться сейчас от своего намерения, у него ушло не больше секунды. «Потом… Подожду ответа на все запросы… Узнаю потом…»

— Вернее, просьба, — быстро поправился он.

— Слушаю, слушаю, — повторил Астахов.

— Я тогда немного нагрубил Липатову…

«Он этого заслужил», — хотел сказать генерал, но не сказал.

— …Прошу извинить меня. Перед ним я извиняться не намерен, но вас прошу меня извинить.

— Ладно, ладно, — добродушно усмехнулся Астахов, похлопав его по плечу, — рассосется.

Возле кабины командного пункта толпились офицеры. Гришанин, идя на полшага позади генерала, встретился взглядом с Колокольцевым и также взглядом ответил на его молчаливый вопрос: нет, не узнал, не рискнул узнать.

Замечания Астахова (как он сказал, предварительные) сводились к трем пунктам: известная суета на позиции во время развертывания, неумение некоторых расчетов выбирать точку для установки (во втором взводе один командир расчета выдвинул установку на такое расстояние, что не хватило силового кабеля) и третье: для станции разведки и целеуказаний можно было бы найти позицию удобней, повыше — с таким расчетом, чтобы был лучше обзор и меньше «местников».

— Остальное на месте, — сказал генерал, — во время широкого разбора со всем офицерским составом. — Он кивнул на приехавших с ним подполковника и майора: — Вон мои помощники по целому блокноту понаписали, разделывать вас будут, надо полагать, знатно. Так и рвутся в схватку. Но мы попросим их быть объективными и не очень придираться.

— Пусть атакуют, товарищ генерал, — засмеялся Колокольцев, видя,