Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

— Это точно. И ты правильно решил — самостоятельно надо жить. Не маленький. В этом смысле армия — лучший коллектив. И дом и семья, что хочешь…

«И дом и семья, — повторил Свешников, глядя на освещенный осенним солнцем городок. — Хорошо, конечно, так говорить, когда у самого есть и дом и семья… И даже жена ждет… Факт, армия есть армия, здесь, считай, из кого хочешь человека сделают, а все равно родного дома не заменит. Как ни крути».

Жмур опять уткнулся в книжку и словно забыл о нем. В открытом окне казармы за спиной слышались голоса. Какой-то солдат выскочил на крыльцо, оглянулся, вытер платком пот и стал нетерпеливо шарить по карманам, ища закурить.

— Э! Друг! — позвал его Свешников. — Сдал?

Солдат спустился по ступенькам, подошел:

— Дай сигаретку.

— Держи, — Свешников протянул ему пачку. — Сдал, что ли, спрашиваю?

— Не знаю. Кажись, сдал.

— Гоняет здорово?

— Спрашивает, — солдат опять достал платок и вытер потный лоб.

— Обалделый ты какой-то…

— Посмотрим, какой ты выйдешь.

— А ты не пугай! — по-прежнему уткнувшись в книжку, зло пробурчал Жмур. — Чего панику разводишь?

— Да я ж…

— Ты да я да мы с тобой!.. Из открытого окна позвали:

— Свешников! Рядовой Свешников!

Свешников подскочил на скамейке, быстро швырнул окурок в урну.

— Я!

— Давай. Вызывают.

— Ни пуха ни пера, — сказал, подмигнув ему, Жмур. — Топай. Я тебя подожду. Главное — не робей.

Уже на другой день после отъезда Гришанина в Сочи, в санаторий, майор Колокольцев почувствовал, что лично он как-то выбился из своего внутреннего ритма, — почувствовал в своих повседневных делах, во всей жизни. Внешне отсутствие Гришанина на дивизионе не отразилось, и это его радовало, но ему самому почти все время чего-то не хватало.

С Ребровым они еще не сошлись. Замполит был уверен: сойдутся, и, пожалуй, не хуже, чем с Гришаниным, но для этого нужно было время.

Работы у Колокольцева не убавилось и не прибавилось, а Ребров не особенно круто и резко наводил в дивизионе свои порядки. Единственным его нововведением можно было считать лишь официальное распоряжение всем офицерам не торчать в дивизионе с подъема до отбоя, если это не вызывается особой необходимостью. Таким способом он решил поднять авторитет сержантов, дать им больше возможностей для инициативы и самостоятельности. Возражать против этого, конечно, не приходилось. А все остальное шло пока своим порядком — Ребров присматривался к людям, досконально изучал в дивизионе все до мелочей, вероятно, готовил что-то новое.

Пополнение уже ждали, а ветеранов готовились провожать. Ребров собрал по этому поводу командиров подразделений, но с первым вопросом обратился к замполиту и хозяйственнику:

— Что можете доложить мне насчет кафе? Хозяйственник доложил, что «Звездочку» можно завтра открывать, тем более что завтра суббота.

— Отлично! Проводить людей надо без длинных речей, без казенщины, по-человечески, — сказал Ребров. — Технику передать молодым в торжественной обстановке. Я добился средств на ценные подарки для самых лучших. Купим часы, транзисторы, еще что-нибудь… Всем без исключения — недостойных у нас, по-моему, нет — вручим грамоты с благодарностью за добросовестную службу. Все это конкретно завтра к утру я прошу разработать майора Колокольцева и наших уважаемых секретарей — партийного и комсомольского. Хозяйственников — тоже. — Он повернулся к Гаевскому: — Как с горючим? Сможем офицеров с семьями на озеро вывезти, пока еще тепло?

— Сможем, — неохотно кивнул тот, не поднимая глаз.

«Жизнь пойдет, — думал, слушая все это, замполит. — Пойдет, пойдет! Ребров многого добьется… Можно считать, что с командиром мне опять повезло. Энергии у него — на троих».

В субботу вечером в кафе было не пробиться.

Столики, стулья, современные модные светильники — все было здесь сделано солдатскими руками. Они, эти умелые руки, расписали стены и марлевые шторы, у дальней стены соорудили маленькую эстраду, слева от двери — буфетную стойку: за ней хозяйничала, разливая чай, кофе и торгуя сладостями и сигаретами, раскрасневшаяся и довольная военторговская тетя Дуся.

Вошел Свешников, стал пробираться между столиками — наглаженный, аккуратно причесанный, высокий и красивый. Колокольцев позвал его, протянул руку:

— Поздравляю с третьим классом!

— Спасибо, товарищ майор. А вас — со вторым!

— Теперь надо в комсомол, Виктор Васильевич.

— Не знаю, товарищ майор…

— Ты не знаешь, зато я знаю. Прошлое зачеркнуто.

— Это точно.

— А насчет этой самой, — он чуть понизил голос, — насчет этой самой судимости — вместе добьемся, снимут.

— Если бы…

— Добьемся! А первую рекомендацию в комсомол получишь от меня.

— Спасибо.

Больше Свешников сейчас сказать ничего не мог.

Кто-то включил радиолу — через усилитель. Теплый, шумный воздух в кафе всколыхнулся, голоса стали тише. Появилась первая танцующая пара — Галина с узла связи и Астахов — элегантный, в темном штатском костюме, в рубашке ослепительной белизны, при галстуке.

— Разрешите идти, товарищ майор? — спросил Свешников.

— Да, да, пожалуйста. Танцевать?

— Рискну.

Он стал пробираться в дальний угол, на какое-то мгновение потерялся из глаз Колокольцева. Но уже минуту спустя замполит увидел его танцующим с Верой.

Пододвинувшись поближе к Гаевскому, Колокольцев уверенно, не скрывая, что все это ему весьма нравится, сказал:

— Все-таки ты, Сергей Сергеич, был не прав… Ты посмотри.

— Вижу. — Гаевский никогда не сдавался сразу: — Астахов — прямо фрайер! У нас тут сроду никто гражданского не надевал.

— А он надел. Офицеру положено. Рабочий день кончился — надевай на здоровье… Между прочим, «фрайер» — это жених, дословный перевод.

— Какая разница! — сказал Гаевский. — Фрайер и есть фрайер! А связисточки-то наши вишь как разрумянились. И орлы-молодцы ног под собой не чуют. Служили б так, как танцульки крутят!..

— Они, по-моему, и служат