Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

— А все-таки, — он опять с надеждой посмотрел на замполита, — если при случае спросить у генерала…

Да, его трудно было сбить с избранной, намеченной им дороги и увести в сторону. Колокольцев пожал плечами:

— Спроси. Только ведь и он спросит, почему тебя это так интересует.

— Ну и что ж, отвечу что-нибудь.

— Скажешь правду?

— Скажу правду.

— А нужно ли все это, Петр Иваныч? — беря его за локоть, ласково спросил Колокольцев. — Ведь все равно не докажешь!

— Но лучше знать правду, — упрямо повторил командир дивизиона.

Колокольцев понял, что он спросит. Спросит, не задумываясь о последствиях: уж слишком мучительной была для него неизвестность.

«Реагировать» на письмо, присланное из Одессы двумя соседками Валерии Александровны, к изумлению Колокольцева, приехал в дивизион все тот же Липатов. И когда он предварительно зашел к замполиту и рассказал о цели своего визита, тот только пожал плечами: раз приехал, то что ж теперь делать, «реагируйте». «Неужели, — подумал он, — не нашлось для этого кого-нибудь поумней? Одно дело — изучать опыт Люльева, другое — разбираться в этой сложной и неприятной истории».

Липатов всегда производил на Колокольцева двойственное впечатление. Когда Липатов имел дело с техникой, тут он мог многих заткнуть за пояс, говорил умные вещи, мог помочь и стартовикам и техникам, умел разговаривать с солдатами, хотя и был несколько грубоват. Но когда он пробовал залезать человеку в душу, то обнаруживал полное отсутствие такта, подходил со своей готовой схемой, с готовым решением, независимо от того, как складывается разговор. И Колокольцев подумал, что Гришанину снова не повезло.

— Между прочим, — сказал Липатов, заканчивая разговор, — я сам попросил послать по этому деликатному делу меня. Мы с Петром Иванычем фронтовые товарищи… И все, что в моих возможностях… Вы понимаете? Я хочу ему добра. Добра, и ничего больше. Надо помочь человеку с честью выпутаться из создавшегося положения, сохранить если не погоны, то хотя бы партийный билет.

— Понимаю, — с горечью кивнул Колокольцев. — Чего ж тут не понять. Я могу присутствовать при вашей беседе?

— Лучше не надо. Мы уладим все сами.

Командир дивизиона только что вернулся с позиции и был немного не в духе: при контроле функционирования и первой проверке записывающей аппаратуры на КП полетела стойка управления, из-за этого срывались теперь плановые занятия. Он приказал Астахову заниматься со стартовиками материальной частью, а радиотехнической батарее — строевой подготовкой и вернулся в штаб. Техники обещали поправить стойку через несколько часов — ее нужно было всю перетрясти, — и Гришанин для себя уже решил дать людям после обеда отдых, а занятия перенести на ночь, тем более что ночных занятий в дивизионе не было давно.

В кабинете у него, покуривая, уже сидел Липатов. Увидев его, Гришанин не удивился, только поморщился.

Поздоровались суховато, и, когда Гришанин прошел к себе за стол и сел, Липатов, не дожидаясь вопросов, сказал:

— Скверная штука, Петр Иваныч! Я узнал — не поверил. Но факты есть факты!

— Что именно? — спокойно спросил командир дивизиона, приглаживая волосы и недобро глядя Липатову в лицо.

— Семейные твои делишки… Оказывается, жена-то от тебя не уехала, а ты ее попросту выгнал, да еще не помогаешь!

Гришанин прищурился и почувствовал, что бледнеет.

— Откуда у вас такие данные?

— Есть такие данные!

— А все-таки?

— Нет, ты скажи, это верно или нет?

— Ничего я не скажу, пока не узнаю, откуда у вас такие данные. Понятно? Мне все это надоело, и было бы лучше, если б меня оставили в покое! Или уволили из армии. Все равно.

Это было сказано так решительно и так зло, что Липатов, пожав плечами, достал из своего роскошного портфеля листок бумаги и протянул командиру дивизиона.

— Вот. Познакомься… Это копия.

Гришанин прочитал, вернул листок Липатову, в упор спросил:

— Вы хорошо знаете этих… информаторов?

— Разве это относится к делу, дорогой мой?

— Относится. Сколько лет вы знаете меня и сколько… этих… — он хотел выругаться, но все-таки сдержал себя, — этих благородных борцов за справедливость?

— Но мы же не можем оставить жалобу без ответа и расследования. Партия нас учит…

— Чему нас партия учит, я прекрасно знаю, — оборвал его Гришанин, и Липатов даже вскинул брови, удивленный такой бесцеремонностью. Не обратив на этот его жест внимания, Гришанин порылся в кармане тужурки, достал какие-то смятые бумажки и швырнул на стол: — Приобщите к делу.

Теперь уже в его голосе звучала явная издевка, и теперь уже Липатов не обратил на это внимания. Он взял бумажки, развернул их. Это были квитанции, доказывающие, что двадцать пятого числа мая, июня и июля месяца тысяча девятьсот шестьдесят шестого года в Одессу на имя Гришаниной В. А. отсылалось по сто рублей.

— Двадцать пятое августа будет послезавтра. Какие еще вопросы?

— Это казенное внимание к жене и ребенку, — поучающе сказал Липатов. — Им нужны не только деньги. Жене нужен муж, сыну — отец, а дивизиону — командир, который был бы идеально чистоплотен в моральном отношении… А факт остается фактом: жену вы выгнали, и все об этом знают. — Он перешел на «вы», уничтожив этим последние основы для спокойного и искреннего разговора. — Почему выгнали, за что?

— Когда сюда приедет начальник политотдела, я ему все объясню, а вы, мне кажется, взялись выполнять несвойственные вам функции. — Гришанин вдруг усмехнулся. — Подсудимому дано право отводить судью. И я вас отвожу, потому что не доверяю. Точнее, не верю в вашу способность объективно во всем разобраться.

— Ой, лихо! Ой, круто, Петр Иваныч Гришанин! Нервишки сдают! Опасаюсь, что вопрос о вашем поведении будет поставлен в партийном порядке. Как бы вам не пришлось положить партбилет…

— Партбилет я ношу двадцать четыре года, получил его в сорок втором, под Сталинградом… И так просто я его не положу! Ясно?