Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

понимаю, — повторил Ребров. И он действительно понимал, что́ отдает ему Гришанин. Не только дивизион и его людей — отдает несколько лет своей жизни.

Замполит и Гаевский ушли раньше, полушутя-полусерьезно сказав, что не хотят получить внеочередного наряда от своих домашних старшин за опоздание из увольнения. Но Гришанин хорошо понял их: они просто хотели оставить его и Реброва вдвоем.

— Спать будешь здесь, — сказал Гришанин, указывая на койку рядом со своей. — Привози семью, поселяйся. Все в твоем распоряжении. Отец временно поживет у Колокольцева. Мы уже договорились.

— Спасибо, Петр Иваныч.

— Только книги, если будешь кому давать, не забудь, чтоб вернули… А когда у меня решится, я барахлишко заберу. Не сумею приехать — контейнер организуете?

— Будь спокоен. Все сделаем.

— Ну, ложись. Уже двенадцать.

— А ты?

Гришанин невесело улыбнулся:

— Пройдусь.

Ребров не сказал ничего и стал молча раздеваться.

Выйдя на крылечко, Гришанин поежился — ночь показалась ему прохладной. Может быть, оттого, что днем, как раз после построения, прошел первый по-настоящему осенний дождь. Теперь небо было ясным, над зубчатой стеной леса стояла почти полная луна, и он вдруг до боли отчетливо представил себе, как блестит ее алюминиевый свет на выгнутых чашах антенн, серебрится на пожухлой траве возле окопов стартовых установок, тускло поблескивает на автоматах часовых.

Он сошел со ступенек и медленно направился к проходной — ему захотелось побывать на позиции ночью, проститься с ней.

Возле домика, где жили связистки, на скамеечке сидели двое — Галина и Вера Никонова. Сидели, накрывшись одной шинелью, не разговаривая.

— Чего не спите, девчата? — стараясь казаться веселым, спросил он.

— Лето провожаем, товарищ подполковник, — ответила Галина.

— Да, лето кончается, — согласился Гришанин. — Наступает осень, невеселое времечко…

— Вы завтра уезжаете? — спросила Галина.

— Собираюсь, если ничто не помешает.

— А что вам может помешать?

— Теперь действительно уже ничто…

Часовой у проходной отдал ему честь, а городок дивизиона встретил лунной прохладной тишиной. Тускло поблескивала черепичная крыша казармы, на асфальте дорожки лежали черные короткие тени от елочек, в одном окошке штаба, у дежурного по дивизиону, горел свет.

Но в штаб Гришанин заходить не стал — пошел прямо на позицию.

Лег он в два, уснул не сразу и проснулся рано — в начале седьмого.

В дивизионе скомандовали «Подъем», и Гришанин отметил про себя, что все — уже без него. Теперь все будет здесь без него. Каждый год новые люди будут сменять «старичков», и наступит день, когда здесь не останется никого из тех, кто пришел сюда вместе с ним и вместе с ним служил. А жизнь… Жизнь не остановится.

На улице офицерского городка ему навстречу попался Астахов. Командир стартовой батареи отдал Гришанину честь, остановился:

— Сегодня едете, товарищ подполковник?

— Сегодня.

— Разрешите пожелать вам счастливого пути.

— Спасибо.

Астахов сочувственно улыбнулся:

— И вообще — всего самого хорошего. А мы… мы не подведем! Честное слово! Можете быть спокойны.

Странный взгляд подполковника немного удивил его. А Гришанин смотрел на этого юного, по существу, только начинающего нелегкую армейскую жизнь офицера, и ему казалось, что он все-таки видит в его лице что-то такое знакомое, от чего никогда и никуда не уйти.

22

Получить классность, казалось Свешникову, — проще простого. За год без малого совместной работы со Жмуром и особенно с капитаном Люльевым он изучил свою аппаратуру, по его собственным словам, вдоль и поперек, крест-накрест, наискось и как только душе угодно. Он мог, если нужно, работать на панели с закрытыми глазами, все параметры цели считывал за несколько секунд, штурвал антенны чувствовал, как чувствует баранку руля первоклассный шофер с многолетним опытом работы на головокружительно трудных горных дорогах. Но все равно, когда пришел этот неизбежный и долгожданный час — час сдачи зачетов на классность, — Свешников вдруг обнаружил, что уверенность его неизвестно куда, но определенно улетучивается, а из головы как будто повылетело абсолютно все.

Он откровенно сознался в этом Жмуру, который случайно (а может, и не случайно) оказался с ним на одной скамейке под открытыми окнами казармы, сидел, склонившись над своей «Квантовой механикой», и, казалось, не обращал ни на что внимания. Жмур выпрямился, повел занемевшими плечами и первым делом, не говоря ни слова, отобрал у Свешникова незажженную сигарету — тот собирался прижечь ее от другой, уже докуренной под корень. Потом сказал:

— Бросил бы эту мерзость! Нервничаешь — куришь, а куришь — еще больше нервничаешь… Он надломил сигарету и швырнул ее в железную урну. — А вообще мой совет такой: ты не думай, что сдаешь на классность, — вот и все.

Свешников недоверчиво ухмыльнулся, пристально посмотрел сбоку на долговязого, меланхоличного Жмура:

— Гм… Как же не думать?

— А так. Не думать, и все. Как будто не на классность сдаешь, а пришел просто с этим капитаном побеседовать. За милую душу… Знаешь, если чего-нибудь чересчур хочется, начнешь спешить, волноваться — и дело ясное…

— Гм… — опять удивился Свешников, привстал, заглянул в окно — солдата, за которым он шел по списку, еще не вызывали. — А вы на мастера почему не сдаете? — спросил он, садясь и все-таки доставая сигарету.

— К чему? — вяло спросил Жмур. — Я через недельку ту-ту. К родным пенатам.

— Учиться опять будете?

— Учиться хватит. Работать надо.

— А где же?

— Меня, Витенька, уже в четыре места приглашают. Сейчас на радиоинженеров спрос приличный. Не пропаду. Обсудим дома с жинкой и решим.

— А я насчет училища думаю.

— Думать никогда не вредно. В какое хочешь-то?

— В наше.

— Ну, правильно. Домой, значит, не тянет?

— До дома еще — как медному котелку. Да и