Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

— Ясно. — Липатов встал, одернул тужурку. — Мне жаль тебя, Петр Иваныч… Напрасно ты лезешь на рожон… Если б ты не был виноват, ты нашел бы возможность оправдаться.

— Оправдываются именно виновные, — опять усмехнулся Гришанин.

Липатов что-то хотел сказать, но потом круто повернулся и вышел из кабинета, яростно хлопнув дверью.

Была суббота, и после обеда Гришанин, взяв плащ-накидку, ушел в лес: недалеко, почти рядом, в двухстах шагах от офицерского городка, понравилась ему одна полянка между сосен. Днем здесь было тенисто и прохладно, а к вечеру все вокруг начинало отливать бронзой и золотом: сквозь голые понизу стволы деревьев пробивались лучи закатного солнца.

Он расстелил плащ-накидку, лег, прислонившись головой к тихо гудящему стволу, закурил.

Да, Липатова можно было фактически выгнать, с женой расстаться — и без сожаления, Глазкова — тоже без сожаления — отпустить ко всем чертям. Можно было на время уйти от жалеющих и сочувствующих, от горьких, потускневших глаз отца, ставшего совсем молчаливым. Можно было реже встречаться с новым командиром стартовой, лицо которого так напоминает далекое незабытое лицо Татьяны. А куда и как уйти от самого себя? Как уйти от дум — о прошлом и будущем? На запросы о Юрке — в Красный Крест, в архивы, в Министерство внутренних дел — пока ни одного ответа. Снова завести разговор с младшим Астаховым — страшно. И страшнее, тяжелее всего думать о том, что он близок, неминуемо близок тот день, когда надо будет сдавать дивизион и уходить. Закономерная неизбежность. Разум ее понимает и принимает. А как убедить в этом сердце?

Справа и чуть сзади послышался близкий шорох шагов. Гришанин приподнялся на локте, оглянулся. Связистки. Галина и эта… маленькая, рыженькая, к которой когда-то пытался приставать Глазков. Идут молча, поглядывая себе под ноги, — наверно, ищут грибы.

Вера подняла голову, увидела его, ойкнула.

— Грибы надо рано утром собирать, — добродушно сказал Гришанин. — До подъема.

— А мы просто так… Гуляем. А заодно, если попадется, — ответила Галина.

— И все-таки, я смотрю, набрали. — Гришанин поднялся, подошел к ним, заглянул в сумочку, которую держала Вера. — Порядочно! На двоих хватит…

— Приглашаем вас на грибы, — смущаясь, сказала Вера, посмотрев на подругу и как бы спрашивая ее согласия. — Галя, приглашаем?

— Конечно! — сказала та. — Сейчас пойдем приготовим, и через часок — пожалуйста…

Гришанин горько усмехнулся в душе: он хорошо понимал, что скрыто за ее словами, — две эти добрые девушки искренне и сердечно хотят хоть чем-то скрасить его одиночество.

— Нет уж, благодарю. Я когда-то отравился грибами и теперь люблю их только собирать.

— Неправда, — исподлобья взглянула на него Галина. — Вы просто не хотите.

Она угадала, но Гришанин уже не мог и не хотел отступать:

— Серьезно — отравился. Так что благодарю.

— Товарищ подполковник, — решительно спросила вдруг Галина, — это правда, что вы скоро от нас уезжаете?

— Кто вам сказал?

— Слышала как-то: офицеры разговаривали…

— И что ж они говорили?

— Говорили, что будет плохо, если вы уйдете, что еще неизвестно, кого пришлют, а такого, как вы, надо поискать.

Гришанин ответил не сразу, потому что это (правда или выдумка — безразлично) тронуло и взволновало его. Посмотрел вверх, на уходящие в небо стволы сосен, с грустью сказал:

— Когда-нибудь каждый из нас уйдет… Надо освобождать места молодым. Начальству видней, когда нас нужно провожать. Попросят — придется уходить.

— А самому-то вам хочется?

Гришанин признался честно:

— Нет. Но нам, ракетчикам, наверно, как и балеринам, не нужно дожидаться, пока окончательно завянем… Жизнь у нас тяжелая, беспокойная, хлопотная. Лучше уйти с почетом, чем дожидаться, пока тебя освищут.

«Лучше уйти с почетом, — вспомнил он потом, возвращаясь домой, эту случайную свою фразу. — А может, действительно лучше уйти с почетом и не ждать, пока тебя попросят: дорогой и уважаемый Петр Иваныч, человек вы хороший, но, видите ли, новые условия, новая техника, революция в военном деле, вы немножко отстали, догнать едва ли сможете, годы не те. Выслуга у вас есть». И так далее и тому подобное.

Что ж, надо открыто смотреть правде в глаза и готовить себя к этому.

20

Все гришанинское хозяйство подняли по боевой тревоге в начале второго. Командир дивизиона еще не спал, лежал навзничь, закинув руки за голову, весь вытянувшись — так отдыхают солдаты после длинного пешего марша. И раньше почувствовал, а потом услышал — над позицией, оглушая беззвездную ночную тьму, взвыл ревун.

Телефон зазвонил секунду спустя. Гришанин поднял трубку — не для того, чтобы слушать, что ему скажут — это он уже знал, — а для того, чтобы бросить лишь одно слово:

— Иду!

Он уже подбежал к проходной, когда голос сирены смолк, — так же неожиданно, как и зазвучал. В городке слышался топот ног, негромкие резкие команды, шум автомашин, и сейчас командиру дивизиона все это было намного приятней тишины: сложный механизм был включен и работал пока без перебоев.

На командном пункте его встретил Гаевский — начальник штаба всегда успевал прибегать сюда по тревоге раньше, — доложил, что дивизиону приказано свернуться и выдвинуться на запасные позиции.

— Я уже отдал распоряжение от вашего имени.

— Ладно. Карту! — сказал Гришанин, садясь к столику.

Гаевский положил перед ним карту, и Гришанин опять удивился его оперативности: на карте уже был отмечен район запасных позиций и пути движения.

— Так. Сейчас час двадцать семь. На два ноль-ноль соберите командиров батарей и начальников служб. Дивизион вытянуть в походную колонну. Кто выедет по маршруту?

— Уже поехали. Капитан Солодов. На перекрестках и развилках будут выставлены маяки.

Было еще полчаса времени, и Гришанин решил пройти по огневой — не для того, чтобы контролировать чьи-то действия, вмешиваться в них, просто посмотреть. Ему нравилось наблюдать ожившую огневую, в каждом ее движении видеть частичку четко