Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

— Пока. — Гаевский вдруг непривычно для себя хохотнул: — Ты что, замполит, маленький? Не знаешь, чем иногда такие танцульки кончаются? Слышал такой, как говорится, термин: декретный отпуск, а?

— Слышал. Ну и что?

— Да ничего. Просто жалко будет смотреть, когда с тебя начнут стружку снимать.

— Я уверен, что раньше тебе придется раскошелиться на машину и на бензин: загса-то у нас тут нет, Астахову в райцентр придется ехать.

— Может, и Свешникову тоже?

— Насчет Свешникова не знаю. Хотя вполне возможно — после увольнения, конечно. А вот у Астахова, по-моему, все очень серьезно.

Гаевский насупился:

— Не было печали!

— Какая же это печаль? Совсем наоборот! Пошли-ка мы по чашечке кофейку, а?

23

Из Сочи в Москву Гришанин прилетел во второй половине дня и прямо с аэровокзала позвонил в штаб округа — тому самому Бочкареву, который когда-то «сидел на кадрах» в Германии, а теперь занимался этим делом здесь.

— Привет, привет! — весело сказал в трубке Бочкарев. — Насчет гостиницы не разузнавал? Ну и хорошо, поживешь у меня, я сейчас один, жена с дочкой в Крыму курортничают. К шестнадцати ноль-ноль доберешься? Отлично! Пропуск заказываю. Поговорим — и ко мне.

В бюро пропусков он пришел без четверти четыре. Окошко было открыто, и в очереди перед ним стояло человек десять офицеров. Он тоже встал в очередь, рассчитывая, что как раз будет у Бочкарева к четырем.

Дверца с табличкой «Дежурный бюро пропусков» была прикрыта неплотно. Кто-то изнутри придерживал ее за ручку, — видимо, давал какие-то указания дежурному писарю перед тем, как выйти. Наконец дверь открылась, и Гришанин увидел Глазкова. Наглаженный, в сверкающих сапогах, с красной повязкой на рукаве.

Бывший командир взвода узнал его сразу, но смутился, вспыхнул лишь на какое-то мгновение. Потом равнодушно и чуть высокомерно, как хозяин, оглядел большую, не очень уютную квадратную комнату, включил свет (в бюро пропусков было уже темновато) и, словно не замечая Гришанина, вышел четкой, спокойной, независимой походкой.

Гришанину стало и жалко его и смешно. «До чего же мелкий ты человечишка, Глазков! Не завидую я тем, кто с тобой служит».

Без пяти четыре он получил пропуск, через другой подъезд вошел в здание штаба, все еще посмеиваясь над Глазковым и жалея его, поднялся на третий этаж.

Бочкарев вышел из-за стола, протянул Гришанину сразу обе руки:

— Что-то ты, Петр Иваныч, рановато. Я ждал тебя к двадцать пятому, а сегодня только девятнадцатое.

— Не выдержал.

— Чего не выдержал? Санаторных порядков?

— Неизвестности.

Одним этим словом Гришанин сказал больше, чем ему хотелось сказать. Да, неизвестности. Она терзала его на многолюдных сочинских пляжах, на улицах города, в столовой, каждую минуту. Даже — во сне.

— Неизвестности не выдержал, — повторил он, проходя и садясь на пододвинутый Бочкаревым стул.

Бочкарев кивнул, откинулся за своим столом на спинку стула, скрестил на груди руки:

— Понимаю, понимаю… Что-нибудь придумаем. А что бы хотел ты сам?

— Что бы я хотел сам? — с горечью переспросил Гришанин. — Лишний вопрос. Ты знаешь! Но все это фантастика. Чистая фантастика!.. И я ни к кому не в претензии. Я уже давно себя подготовил. Рано или поздно, но дивизион я должен был сдать. Закон жизни.

— Закон жизни, — вздохнув, повторил Бочкарев.

Они закурили, молча поглядывая друг на друга. Гришанин обнаружил в Бочкареве окрепшую солидность, бросающуюся в глаза аккуратность во всем, незагоревшее лицо и белые руки. «Мало бывает на воздухе, не то что наш брат в частях». А Бочкарев отмечал про себя, что Гришанин постарел меньше, чем он думал, хотя пришлось ему выдержать основательное жизненное ненастье.

— Как по семейной линии, Петр Иваныч?

— Займусь, когда все решится со мной.

— Развод?

— Да.

— Ну что ж, — теперь Бочкарев наклонился к столу, положил обе руки на стекло, — завтра с утра буду докладывать о твоем деле по начальству.

— На что можно рассчитывать?

Бочкарев с горечью усмехнулся:

— На что нам с тобой теперь можно рассчитывать! Конечно, не на строй! Теперь наша доля в кабинетах штаны протирать да с бумагами возиться.

— Невесело.

— А кто говорит, что весело? Таких, как мы с тобой, Петр Иваныч, хватает. Уходит фронтовая гвардия, уходит! Молодежь подпирает со всех сторон. Мне, между прочим, тоже уже намекали — я ведь постарше тебя. — Глядя в окно, Бочкарев побарабанил пальцами по столу: — Такие-то наши, старик, дела! — Он вдруг словно спохватился: — Слушай, может, в суворовское училище пойдешь? Мне вчера как раз один товарищ из отдела учебных заведений звонил — мы, кадровики, между собой контакты поддерживаем.

— В суворовское?

Предложение было очень неожиданным. Гришанин был готов ко всему, даже к работе в каком-нибудь захолустном военкомате. Но суворовское!.. Он пожал плечами:

— Как-то не думал… Не предполагал совсем.

— А что? Есть место заместителя начальника. Город хороший. А ведь из суворовского тоже определенный контингент в зенитно-ракетные училища пойдет. Кому ж их агитировать, как не тебе.

«Может, Юрку удастся вытянуть? Даже если он действительно не мой сын. Валерия только обрадуется, получит полную свободу. Она же его не любит. Совершенно не любит. Только себя».

— Но у меня же никакого опыта, — сказал Гришанин, думая: «А что, если согласиться?»

Бочкарев дружески передразнил его:

— «Никакого опыта»! И это говорит человек, полжизни отдавший обучению и воспитанию солдат! Всё лучше и интересней, чем с бумажками возиться или быть где-нибудь на подхвате. Ты подумай — серьезно тебе говорю!

— Ладно, подумаю. — Гришанин погасил в пепельнице папиросу: — Как там мои живут, не слышал?

— Кто твои?

— Дивизион.

— Слышал. Полный