Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

— Садитесь, — сказал Гришанин. — Осмотрелись?

— Осмотрелся, товарищ подполковник.

— Ну и как?

— Мне нравится.

— Приятно слышать. Вдвое будет приятней, если услышу от вас то же самое через год.

— Надеюсь, что так и будет.

— Батареей командовали только на стажировке?

— Так точно. Я хочу заранее вас попросить: если, по вашему мнению, у меня здесь это дело не пойдет, готов покомандовать взводом.

— Значит, не гордый? Это хорошо. А дело, я думаю, пойдет. Завтра начинайте принимать батарею у старшего лейтенанта Цапенко.

— Есть!

— Я слышал, что генерал Астахов ваш отец… Это точно?

— Не совсем. Приемный отец. Правда, мне не хотелось, чтобы об этом тут знали…

Гришанин искоса посмотрел на него:

— Это почему же? Таким отцом можно гордиться.

— Есть люди, которых некоторые фамилии гипнотизируют…

— Я к таким людям не принадлежу, — усмехнулся Гришанин, глядя ему прямо в лицо и чувствуя, что оно очень и очень отдаленно кого-то ему напоминает. — Если не секрет, генерал давно вас усыновил?

— Рассказывали, что мне еще не было и двух лет. В августе сорок первого. Моя мать… вернее, его жена сопровождала эшелон эвакуированных. Она врач, работала в эвакопункте… И на какой-то станции подобрала. Как раз после бомбежки… Рассказывала, что я лежал на путях, завернутый в одеяло…

Гришанин почувствовал, как у него тяжело и ожесточенно заколотилось сердце — так, что даже на секунду перехватило дыхание.

Он откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и, стараясь говорить как можно спокойнее, спросил:

— И где же это было?

— Не могу вам точно сказать, — несколько удивленный его вопросом, ответил Астахов. — Мать говорила, но я забыл… Совершенно вылетело из головы.

Гришанин хотел спросить: «Может быть, на станции Горбачево, недалеко от Тулы?» — но в тот же миг, показалось ему, кто-то властный и сильный сурово скомандовал: «Нельзя! Отставить!»

Да, нельзя, отставить! Спросить сейчас об этом — значит вызвать встречный вопрос: а почему он, командир дивизиона, так этим интересуется? И тогда придется рассказать все, ничего не скрывая.

— Вы можете считать, что вам повезло.

— В каком смысле?

— Что попали в такие хорошие руки.

— Я тоже считаю, товарищ подполковник, что мне повезло.

Гришанин отпустил его, сказав, что поближе они познакомятся в деле — на тренировках, на боевой работе, приказал завтра к восьми тридцати быть у него на служебном совещании.

И едва только Астахов ушел, встал, подошел к сейфу. Конверт с фотографией лежал на прежнем месте. Он вытащил из него карточку первой жены с сыном — ту, что разглядывал тогда сырым и пасмурным осенним утром, и, стоя, в который уже раз вглядывался в круглое, несмышленое лицо своего Юрки. И если раньше он смотрел на него только для того, чтобы вспомнить, теперь он и хотел и боялся найти в чертах его лица какое-то, пусть хоть самое отдаленное, сходство с Астаховым, который только что вышел из его кабинета.

Горестно вздыхая, Липатов прохаживался с Колокольцевым по дорожке мимо штаба и красноречиво рассказывал о своих впечатлениях от сегодняшней встречи с командиром дивизиона:

— Не узнать, просто не узнать Петра Ивановича! Несчастье с отцом… Эта история с женой. Говорят, он ее попросту выгнал?

— Не знаю, — угрюмо ответил замполит, потому что и вздохи и все другие способы выражения сочувствия Гришанину, на которые сейчас не скупился Липатов, казались ему фальшивыми. — У меня другие данные. — Он нарочно заговорил казенным языком. — Просто Валерия Александровна уехала к матери в Одессу. Сын отдохнет на море, потом будет там учиться. А ведь Гришанину так или иначе придется когда-нибудь увольняться. Уволится и тоже поедет туда. У меня такие данные.

Липатов понимающе улыбнулся:

— Ты не обижайся, но эти сказки, дорогой друг, хороши для солдат. Им иногда можно приврать во имя спасения авторитета командира… Но зачем же морочить голову мне?

— А я сказки никому не рассказываю! — огрызнулся Колокольцев. — Ни солдатам, ни вам.

— Я же специально попросил: не обижайся… Что же касается меня, то я располагаю совсем другими данными.

— Какими?

— Какими? — Липатов на минуту задумался. — Ну ладно, тебе можно сказать, все равно узнаешь… На имя Астахова поступило письмо из Одессы… Пишут две соседки Валерии Александровны. Прямо пишут, что Гришанин выгнал эту несчастную женщину с сыном, забыл о них, не пишет, деньги присылает от случая к случаю… Хочешь не хочешь, а нам надо реагировать.

— И как же вы думаете реагировать?

— Надо посоветоваться с Астаховым и с начальником политотдела. Они еще не знают об этом письме, им пока не докладывали. Я думаю, что надо предупредить Гришанина, посоветовать ему немедленно, завтра же подавать рапорт, просить об увольнении. Мотивов достаточно: возраст, говоря откровенно, для командира дивизиона сверхкритический, здоровьем наш дорогой Петр Иваныч не блещет, образования для современной техники скоро уже на хватит — с осени переходим на новую технику… «Академиков», как я полагаю, пришлют — им тоже место нужно. А уволится — и нам не придется серьезно реагировать: Гришанин поедет к жене, во всем разберется и все отрегулирует сам. А то ведь дело такое… Могут и по партийной линии крепко всыпать.

Колокольцев остановился:

— Скажите мне, Липатов, положа руку на сердце: о ком вы больше беспокоитесь — о себе, о собственном спокойствии или действительно о Гришанине?

— Разве это не понятно? Тем более сейчас у него очень удобный момент, чтобы проситься в запас. Надо улаживать семейный вопрос. Астахов, я уверен, поймет и пойдет ему навстречу… Ты не согласен, что момент удобный?

— Сейчас самый удобный момент, чтобы совершить непоправимую, жестокую глупость! — отрезал Колокольцев. — Дайте человеку забыться, пережить все это на работе, в деле, среди друзей. Пусть сдаст с дивизионом инспекторскую — ведь теперь его жизнь только в дивизионе…