Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

ним образ вылощенного, наглаженного, заносчивого «академика», который приедет ему, Гришанину, на смену.

— Он раньше работал на этой должности?

Астахов понял, о ком речь.

— Сначала рангом ниже, потом на этой. И выше всяческих похвал! Знатный парень. Не хуже Ухалова, хоть и помоложе.

— Когда ждать?

— Точно не скажу. Может, сегодня, может, завтра — как пойдет к вам машина.

— Ясно.

— Приказ о назначении пришлем. Кстати, он мой однофамилец, но пусть тебя это не смущает.

— Понятно.

— Ну все. Бывай здоров!

На другом конце провода звякнула трубка, и Гришанин медленно положил на рычаг свою.

Он шел на позицию, думая, что это будет за человек, который сменит Ухалова, и почему Астахов счел необходимым позвонить об этом лично — разве недостаточно подписанного им предписания и приказа? Потом опять вернулся к мыслям о самом себе: вот так же в один прекрасный день позвонит генерал или кто-то другой, это не столь важно, позвонит и скажет: «Готовься, старик, принимать смену. Знатного человека посылаем на твое место!»

Домой Гришанин вернулся поздно. Хотел было остаться ночевать в штабе — там для него постоянно стояла теперь койка, но пожалел отца: болезнь свою Иван Фомич одолел, поднялся, но до сих пор очень тосковал без Юрки и, когда оставался один, не находил себе места. Да и ночевка в штабе, по наблюдениям Гришанина, как-то тревожила людей — весь дивизион наверняка думал, что, если командир не идет ночевать домой, значит, жди ночью ревуна.

Иван Фомич сидел в кухне около стола, читал газету. Встретил его молча, молча поднялся, поставил на стол чайник.

— Не хочу, — сказал Гришанин, снимая тужурку и фуражку. — Ты чего до сих пор не спишь?

— Не спится…

— А я еле на ногах стою.

Пройдя в комнату, Гришанин положил на тумбочку рядом с телефоном коробку папирос, поставил пепельницу, разделся и лег. Хотел было не курить, но потом все-таки закурил — не выдержал непривычной, тяжелой тишины вокруг. Еще совсем недавно ночью слева у стены возился, почмокивал, ворочался во сне Юрка, справа — ровно и безмятежно дышала жена. А теперь тихо, ни единого звука…

Полоска света из кухни (он неплотно прикрыл за собой дверь) стала вдруг медленно расширяться, дверь открылась, на пороге возник знакомый силуэт отца.

— Петь, еще не спишь?

— Нет.

— Дело у меня к тебе.

Гришанин удивился:

— Дело?

Он сел на койке, нажал на тумбочке кнопку ночника.

— Погаси, — попросил каким-то странным голосом отец. — Так лучше… И ложись. А я вот тут, на кровати, сяду, с краешку.

Первое, что подумал Гришанин: отец пришел уговаривать его помириться с Валерией, вернуть обратно и ее и Юрку, и решил не сдаваться, твердо и определенно сказать ему, чтобы не вмешивался не в свои дела, но уже первые слова отца заставили его насторожиться:

— Обманул я тебя один раз, Петь. Может, и не обманул, только мне все кажется, что обманул. Ты уж прости меня, старика, я хотел, чтобы сразу решить, не мучиться… А вот теперь мне это дело покою не дает…

— Какое дело?

— Помнишь, я тебе тогда на фронт написал, что Татьяна и Юрка при бомбежке у нас на станции погибли?

— Ну и что?

— Таню-то, бедную, я сам похоронил, опознал…

— А Юрка? — тихо спросил Гришанин.

— А Юрочкина тельца не нашли мы нигде. И соседи искали, и я искал, как в воду канул… А сказали мне, что с ним она в овраг через путя бежала, видели люди. Не добежала только, около кубовой ее настигло, прямо в кубовую бомба попала. Откапывали потом, трех человек откопали, Таню тоже. А Юрочку не нашли… Маленький был, второй годик только.

Сдерживая себя, Гришанин потянулся за папиросой, закурил. Оранжевый колеблющийся свет спички озарил виноватое, измученное лицо Ивана Фомича, — опустив голову, он вытирал заскорузлыми пальцами слезы.

— И что ты думаешь? — почти ненавидя его сейчас, спросил Гришанин.

— Что, ж тут думать? Одно думаю: вдруг жив остался? Эшелон тогда с беженцами на станции стоял, может, увидели, подобрали мальчика да и с собой увезли. А потом, говорят, часть какая-то прошла… И санитарный поезд.

— И ты до сих пор молчал?

— Молчал, Петь… Двадцать пять лет, считай… Боялся, проклянешь ты меня.

— А сейчас не боишься? — жестоко спросил Гришанин, садясь на кровати.

— И сейчас боюсь. Да уж что ж теперь… Долго я не протяну, на восьмой десяток пошло, а с собой такое уносить… Стукнет, не дай бог, еще раз эта проклятая кондрашка…

— Может, ты что напутал?

— Да, рази ж тут напутаешь, Петь! На всю жизнь в память врезалось… Поспешил я тогда с письмом, сам себе не прощу.

— Когда это было?

— Точно помню — и день и час. Десятого августа сорок первого… Часов в пять, должно.

— Все?

— Все, Петь… Не ругай ты меня только, ради Христа!

— Чего ж ругать! Руганью делу не поможешь.

— А какие-нибудь справки навести нельзя?

— Через столько лет? Трудно… Почти безнадежно. Если бы раньше, сразу, как война кончилась…

Иван Фомич только вздохнул и опять стал вытирать руками слезы:

— Я тут виноват, старый дурак, я!

Гришанин не сказал ничего. Если каких-нибудь пять минут назад он почти ненавидел отца, то теперь ему было просто жалко его. «А что, если все-таки попытаться? — думал он. — Обратиться куда только возможно… Находят же людей и сейчас. Сколько таких случаев!»

Он так и не уснул в эту ночь. Покалывало сердце, но он чувствовал не боль, а какой-то совершенно неожиданный прилив сил, увидел какую-то цель. Даже размечтался, пытаясь представить