Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

себе встречу с сыном, если он найдется. И тут же терял всякую надежду: Юрке шел тогда всего второй год, никаких при нем документов… Если он жив — ему уже почти двадцать шесть. Наверняка есть приемные родители, которых он считает настоящими. Может быть, даже есть уже и своя семья, свои дети. А тут вдруг появится он, Гришанин, фактически чужой человек: «Здравствуйте, я ваш отец и дед!» Дед? Грустно и смешно. И какой он, если жив? Кто? Чем занимается? Может, тоже военный? И может, он даже служил или служит в твоем дивизионе, а ты не знаешь об этом и не узнаешь никогда.

16

Старший инженер-лейтенант Игорь Астахов приехал в дивизион в воскресенье на попутном грузовике с продуктами для солдатской столовой. Сошел у проходной. Водитель подал ему из кузова два увесистых чемодана, пожелал всего наилучшего и погнал машину куда-то налево, наверно к складу.

Астахов огляделся и сразу отметил про себя, что место ему нравится: он любил лес, особенно хвойный, а здесь было настоящее лесное раздолье.

В проходной он предъявил свои документы, предписание и спецпропуск, спросил у дежурного сержанта, как разыскать командира дивизиона.

— Штаб-то у нас вот он, товарищ старший лейтенант, — охотно пояснил сержант. — Вот видите длинное здание под красным верхом…

— Понятно, — кивнул Астахов.

Дежурный по штабу, капитан, еще раз проверил документы Астахова и сам пошел доложить о нем начальнику штаба. Вернулся быстро, вежливо пригласил:

— Майор просит вас. Пожалуйста.

Начальник штаба майор Гаевский Астахову почему-то не очень понравился. Может быть, это только первое впечатление, но оно было не в его пользу. Ему показалось, что майор держится несколько надменно, говорит только казенные слова, и вообще он, по-видимому, типичный канцелярист. Гаевский был невозмутим, но дважды все-таки слегка удивился. Первый раз, когда услышал фамилию Астахова.

— Вы что ж, однофамилец нашему хозяину или… или родственник?

Астахов мягко улыбнулся:

— Для службы это не имеет никакого значения, товарищ майор.

И второй раз — увидев в предписании наименование должности: «командир стартовой батареи». Но на этот раз он не сказал ничего, подумав, что тут пусть все решает командир дивизиона.

Колокольцев в разговор почти не вмешивался, с любопытством разглядывал нового командира стартовой, отметив про себя его молодость, — это, пожалуй, и очень хорошо и не совсем хорошо: отсутствие опыта и одновременно — широкие перспективы.

— Ну что ж, — наконец сказал Астахову Гаевский. — Подполковник Гришанин сейчас отсутствует… Как он появится, я ему немедленно доложу, оформим приказом по дивизиону, а пока рекомендую отдохнуть с дороги… Вы женатый или холостой?

— Пока холостой.

— Тем лучше. У нас с квартирами очень туго. Поживете временно в общежитии.

— Ясно. — Астахов поднялся.

— Сейчас зайдите к дежурному. Он поместит вас с командиром огневого взвода старшим лейтенантом Глазковым. У него как раз есть свободная койка.

Колокольцев тоже поднялся.

— Пойдемте вместе. Мне в ту сторону.

Вместо уехавшего сдавать экзамены капитана Ухалова временно исполняющим обязанности командира батареи по неписаной традиции должен был стать Глазков, командир первого огневого взвода. Но Гришанин с традицией не посчитался и назначил на должность командира батареи другого человека. Он объявил приказ на собрании офицеров, специально созванном, чтобы официально проводить Ухалова и пожелать ему успехов, и был на сто процентов уверен, что после собрания Глазков обязательно, если уж не ему самому, то Колокольцеву или Гаевскому, выскажет свое недовольство и обиду этим решением — человек он весьма самолюбивый. Но Глазков выслушал приказ равнодушно, понимающе усмехнулся, — но так, чтобы видел Гришанин, — казенно пожал Ухалову руку, пожелал на экзаменах пятерок и ушел.

Ничем не выказал он своей обиды и на другой и на третий день. Занятия в ухаловской батарее шли как обычно, но Гришанин все-таки как-то попутно поинтересовался у временно исполняющего должность командира, как ведет себя Глазков, какие складываются у них там отношения. В случае чего надо было принимать меры — после экзаменов (конечно, если сдаст) Ухалов сразу, не возвращаясь в дивизион, уезжал в отпуск. Но оказалось, что все нормально и никаких претензий к Глазкову у командира батареи не имеется.

«Вероятно, одумался, — решил Гришанин. — Ну что ж, тем лучше для него».

Каждое воскресенье Глазков изнывал от безделья. Спал часов до десяти, в столовую не ходил, просыпался с опухшими глазами и тяжелой головой. Несколько раз давал себе слово вставать, как в обычные дни, до завтрака бегать в спортгородок, покрутиться на перекладине, погонять с солдатами в баскетбол, но подходило воскресенье, и все было по-прежнему: лень и апатия оказывались непобежденными.

Теперь, вернувшись из отпуска и надеясь, что в недалеком будущем произойдут важные перемены в его жизни, он поставил перед собой только одну задачу: всеми возможными способами убивать время, чтобы оно шло быстрей и незаметней. Он не был настолько глуп, чтобы сейчас вступать в какие-нибудь конфликты с начальством, упускать что-нибудь по службе, вообще выкидывать какие-то штучки, потому что прекрасно понимал: все это повредит только ему самому и никому больше. Поэтому он со спокойным видом принял тот факт, что его не назначили на место Ухалова, хорошо работал со взводом и даже у таких довольно опытных людей, как Гришанин и Колокольцев, создал впечатление, что он образумился за время отпуска и вернулся в дивизион служить по-настоящему, без претензий на какие-то особые привилегии.

Глазков побрился, выпил бутылку молока со вчерашним, черствым хлебом. К одиннадцати он ждал гостей. Это, конечно, слишком высокопарно сказано — просто он договорился вчера с тремя техниками, что они зайдут к нему потрепаться и сообразят по копеечке в преферанс.

Техники ввалились в глазковскую комнатушку все сразу — молодые, шумные, разговорчивые, швырнули на койку фуражки, сбросили тужурки, расселись кто куда. Одному из них вчера после обеда удалось вырваться в райцентр, и теперь он, подмигнув приятелям, вытащил из карманов брюк две поллитровки «Столичной».

— По случаю воскресенья холостякам сам бог велел…