Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

– Уверен, – сказал он сердито, как будто она неверно ответила. – Она никогда меня не любила.

– Но почему?

– Разве бывает причина таким вещам? Я не знаю. Знаю только, что это правда, и все. Представляете, каково это – знать, что мама тебя ненавидит?

– Нет, не представляю.

– Ну вот! Теперь я чувствую себя еще более нелюбимым.

Странный какой поворот! Соня попыталась загладить:

– Но моя Мама всегда держится отстраненно и моего Папу не любит.

– О, отстраненность бывает признаком ума. За отстраненностью может прятаться эгоизм, душевный разлад, превосходство и осуждение. Или же, не исключено, необходимость все время прислушиваться к своей внутренней музыке.

– Ее отстраненность злит моего отца. Он все время за ней шпионит, а она все время пытается от него ускользнуть.

– Она, должно быть, красавица.

– Да, – сказала Соня, которая гордилась красотой матери. – Но она сердится, когда ей так говорят.

– Хм, это необычно. Большинство женщин начинает мурчать, когда их хвалят за красоту.

– Она говорит, что индийцы одержимы этим вопросом, кто красив, а кто нет. Говорит, у них недостает воображения для восприятия красоты. Они выбирают легкий путь, делят всех на уродов и на красавцев. Злые люди слетаются на тех, кто признан красивым, а тот, кого признали обычным, обречен страдать и терпеть неудачи.

– Странно, правда? Ведь красота выше добра и зла. И хорошие люди тоже тянутся к красоте, – сказал Илан.

– Но злые сталкивают их с дороги. Стоит Маме выйти в парк, как мужчины следуют за ней по пятам; один тип вот уже лет двадцать каждый божий день приходит в сады Лоди в Нью-Дели, чтобы поглазеть на нее, и мы понятия не имеем, кто он такой. Папа не отпускает ее на рынок, не расспросив водителя, куда именно она собралась. Однажды она расплакалась, сказала, даже волосы не может вымыть спокойно, чувствует его нетерпение за дверью. А Папа рассказывал, что Мама так много читала во время медового месяца, что, когда отрывалась от книги, ей уже не хотелось ни о чем говорить. Книга интересовала ее больше, чем даже Кашмир, не говоря уж о новом муже.

Любовь к книгам Соня унаследовала от матери, которая унаследовала ее от своего отца, Зигфрида Барбье.

– Любопытно, что же она читала?

– «Замок» Кафки.

– Примечательный выбор для медового месяца – квинтэссенция острого отчуждения, предвестие того, что охватило потом Германию.

Пока Соня говорила, Илан зарисовывал ее в блокнот; он записал то, что она сказала в машине: «Мой дед верхом на муле отправился в Большие Гималаи искать неведомое». Он сфотографировал ее крошечным фотоаппаратом «лейка». Он сказал: «У вас интересная семья и выразительные руки». Это польстило, и в последующие дни и месяцы Соня продолжила предавать свою семью и себя.

Они допили сакэ, и Илан, опустив руки под стол, положил по ладони на каждую из коленок Сони. Когда она свела ноги вместе, улыбнулся, вынул руки из-под стола и запустил их ей под блузку. Это не привлекло ничьего внимания, персонал либо вымуштрованный, либо равнодушный, а посетителей, кроме них, не было. Глядя в окно, как они отражаются там среди бамбука, осязая, как чужая рука трогает ее грудь, Соня почувствовала, как ее жизнь разделилась надвое, на обычную жизнь и на это вот отражение, и почудилось, что грудь под его ладонью превращается в голубя.

– Поедем ко мне? – предложил Илан, но когда они сели в машину, Соня занервничала.

– Я устала, – сказала она. – Я лучше домой.

– Понимаю, – сказал он, сделавшись подчеркнуто вежливым, и доставил ее на место. – Спасибо за этот вечер, – поклонился, прощаясь.

У себя в общежитии Соня упала на узенькую кровать и поняла, что непростительно напилась. Встала, чтобы избавиться от ощущения, что падаешь в бездонную яму. Обливаясь кислым потом, прошлась по ярко освещенному коридору. Было зябко, от холода колотило, но одежда мешала невыносимо, и она разделась. Пошла в ванную, приникла ртом к крану, и чем больше пила, тем сильнее пьянела. Опустилась на колени перед унитазом, и ее вырвало дорогой едой, стоившей столько, что хватило бы прокормить себя целый месяц, а может, даже и дольше.

Вернулась в свою комнату, легла на спину, принялась разбираться с ценой того, что не пошла к Илану и, значит, осталась не обласкана и одна… пока не услышала, как завозилась белка на чердаке, подняв такой шум, будто топала там в сапогах, перекатывала по полу припасенные зерна. Соня крикнула ей, когда она поскакала к мусорному контейнеру за черствым багетом: «А ведь тебе положено жить на деревьях!»

Белка ответила Соне сердитым взглядом. Если ей положено жить на деревьях, то Соне положено обитать в пещере.

На следующее утро в библиотеке денежные деревья в горшках она полила кое-как, книги по полкам расставляла рассеянно.

– Я ужинала с тем мужчиной, который сюда к нам заходит, – сказала она Мари.

– С этим стариком? – удивилась Мари. – Он что, не смог подцепить кого-то себе под стать?

Соня обиделась за него.

– Он художник, – огрызнулась она. – У художника, чтобы общаться, могут иметься совсем другие резоны.

– Кто он такой? Хоть что-то о нем известно?

Соня, порывшись в библиотечном каталоге и просмотрев газетные архивы на микрофишах, нашла только одно упоминание: в частной коллекции в Швейцарии находилась его картина «Жена диктатора».

– Он не старый, – сказала она.

– Да, всего лет на тридцать старше тебя.

– Не думаю, что возраст – это проблема.

– Очень даже проблема, – сказала Мари. – Это гадость, то, как старики смотрят на молодых.

Не так давно Мари сказала ей: «Похоже, парни тебя не интересуют. За три года, что ты работаешь в библиотеке, у тебя ни одного не было. Что ж, я думаю, это мудро с твоей стороны. Надо сначала самой разобраться, кто ты такая, прежде чем свяжешься с кем-то еще».

Прошло несколько недель, и когда Мама с Папой позвонили, Соня снова рыдала.

– Что случилось?

Она не смогла ответить.

– Разве ты не пишешь свои рассказы? – спросила Мама. – Разве ты не читаешь?

Прочесть определенный роман в определенном месте может стать изысканным удовольствием. Но Соне читать было не по силам. Она взяла в библиотеке «Анну Каренину», но даже любовная драма в стране глубоких снегов не удержала внимания.

Двенадцать часов спустя родители позвонили снова, и она все еще рыдала, теперь уже истерически, взахлеб, будто с трудом удерживала голову над водой.

– Поделись с Мари, что тебе одиноко, – сказала Мама, отобрав у отца трубку. – Она ведь добрая, правда? Или дай мне ее номер, я сама ей позвоню.

– Нет!