Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

и водопады, на другой – океанские волны и острова. На подоконнике у батареи подсушивалась в керамической вазе марихуана, источала густой аромат. Илан, в шерстяном в мелкую клетку халате, остановился у стола с фотографиями.

– Смотри, Соня, вот моя мама!

Он протянул ей фотографию молодой дамы: темные волосы изящно уложены волнами на косой пробор, рука в перчатке изящно протянута, изящная ножка, обутая в изящную туфельку на маленьком каблучке, изящно зависла в воздухе – действие происходит на причале отеля, где даме помогают выбраться из лодки, обшитой блестящим деревом и похожей на водяного жука. Высокие горы со скалами, заостренными, как наконечники стрел, контрастируют с озером, навевающим, это сразу можно сказать, настроение мечтательное и чувственное.

– Где это?

– Гранд-отель «Вилла Сербеллони» на озере Комо. Летом можно купаться в озере Лекко по другую сторону от отеля, где меньше лодок, бок о бок с черными водяными змейками, верткими и пугливыми. Вода мягкая, как молоко, и когда плаваешь в озере, которое лишь слегка сверху прогрето, не стоит глупить и опускать ноги глубже, там страшный холод, надо плескаться в слое, согретом солнцем, – и при этом любоваться снегами, лежащими высоко в горах. А выходя из воды, ты дрожишь и, дрожа, стряхиваешь с себя золотистых водяных змеек, которые брызжут на оливковые деревья, и те тоже блестят и дрожат, так что листья будто сделаны из озерной воды, но затем солнце понемногу тебя согревает, ты прекращаешь дрожать и становишься будто геккон или камень – совершенно недвижен. – Он с таким интересом рассматривал фотографию, что казалось, видит ее впервые. – Только глянь, сколько официантов и носильщиков стоит наготове: как же я ненавижу богатых!

– Но и ты, должно быть, богат, раз уж вы останавливались в таком отеле?

– Так потому я и знаю, что все должны ненавидеть богатых.

– Но при этом ты определенно со вкусом пользуешься своим богатством!

Соня видела, что его недовольство было равно его удовольствию.

– Да, – сказал он. – Посмотри, как очаровательна моя мама. Именно в тот день, когда была сделана эта фотография, я увидел ее отражение в озере и подумал: «Я влюблен в свою маму!»

– Помнится, ты говорил, что она не любит тебя.

– Да, это так.

– А откуда она родом?

– Предки ее отца были банкирами в Османской империи; перебрались оттуда в Вену и Париж. А отец ее матери был колониальным чиновником в Индии.

– В Индии?

– Я же говорил, у меня есть связь с Индией – так что, видишь, я кое-что о тебе знаю!

Он подошел поближе, чтобы взглянуть, как там марихуана, и поворошил ее мастихином, как домохозяйка – лопаткой. Свернул самокрутку, набил ее травкой, чиркнул спичкой, затянулся и дважды выдохнул через нос.

– И вот где я живу, когда я не здесь.

Следующая фотография, которую он ей протянул, была сделана с расстояния, и пейзаж на ней был совсем другой: россыпь развалин посреди кактусовой на вид чащобы. В центре – стена, выкрашенная в густой цвет красной глины, а в стене – очаг, высеченный из цельного куска вулканического камня. Из окон в этой руинированной стене виднелись, далеко внизу, долины, каньоны и плывущие стайками облака.

– Где это?

– Мексика.

Он всю жизнь был несчастлив, пока не сбежал в Мексику, чтобы стать там художником, подобно многим художникам до него, – в поисках спасения кто только не стремился туда из самых разных уголков мира. Были такие, кто бежал из Европы от войн или нищеты, кого-то и самого изгнали из каких-то частей света, кто-то рвался замутить революцию, а кто-то, насмотревшись на артефакты, выставленные в музеях Берлина и Нью-Йорка, жаждал приобщиться к идеалам примитивизма. Были средь них и солдаты, приезжали, получив пособие по демобилизации, и коротали время за пьянством, стараясь стереть из памяти прошлое.

– А ты почему туда?

– Ради экстатического озарения: «не бывает синего без оранжевого»! Так написал Ван Гог в письме своему брату. Мне хотелось нарисовать все, что я видел. Я маялся синдромом Стендаля – знаешь, что это? Нет? Я тебе расскажу.

В свой первый там вечер я сидел на площади городка, лежащего на склоне дымящегося вулкана. Пахло ароматическими смолами после церковной службы и гарью от праздничных фейерверков. Я услышал духовой оркестр. Звук доносился невидимо откуда с одной стороны, а потом внезапно уже с другой, а потом уже с вершины холма. Я увидел гигантских кукол за монастырем, над деревьями, – и вдруг музыка оборвалась буквально на полуфразе, как будто бы оркестранты почуяли что-то зловещее и, побросав инструменты, поспешили сбежать.

Я рисовал в гасиенде, выкрашенной в цвет умбры, где было холодно даже летом, когда свет слишком яркий, слепит и ничего снаружи не разглядишь. Горшки, в которых росли айвовые деревца, были до того старые, что раскисли обратно в глину и пятнали собой стены, у которых стояли, а в буфете хранились кофейные чашки силезского фарфора, розовые с золотом, цвет от времени стерся, а ручечки совсем крошечные, никак не ухватишь.

Высоко в горах в церкви я увидел плачущую невесту, всю в черном. Она держала под руку древнего старика. Жениха не было. Как и в Индии, я не мог понять, что происходит и почему, – ни в одной книге не найти внятного объяснения, и у кого ни спроси, что к чему, все отвечали по-разному. Я понял, что, пока я рыскал за сюрреальным, нашлось что-то еще – ведь идея сюра, она европейская. Европейцы открыли, что есть правда, поставленная с ног на голову. Я написал озерного рыбака с ногами, вправду превратившимися в корни водного гиацинта; у него никогда не было обуви.

Я решил, что Мексика – та страна, где я смогу обрести счастье, и оно не будет пошлым или крикливым. Здесь я вправе страдать, и страдать благородно. Трагическое вознесено здесь на уровень, недостижимый нигде в другом месте, и счастье обязано обладать оттенком печали.

Барраган взялся за восстановление этих руин. Знаешь, кто такой Луис Барраган[4]? Не знаешь? Чему вас там учат в колледже? Ладно, не бери в голову.

Он взял ее за руку и потянул вверх по лестнице, которая привела на площадку с зеркалом в резной деревянной раме.

– Посмотри, – сказал он, подведя ее к зеркалу. – В твоем теле есть разум. Ты похожа на пантеру. Не смей никогда толстеть.

От площадки лестница расходилась вправо и влево, в разные крылья дома. По правым ступеням Илан привел ее в еще одну просторную комнату с медной кроватью и камином, выложенным белой плиткой с голубыми корабликами.

– Но здесь холодно! –