Читать книгу - "Одиночество Сони и Санни - Киран Десаи"

class="p1">Она представила, как звонит телефон в кукольном домике на шоссе номер девять, где жили Мари и ее муж Коул. Представила, как Мама из перенаселенного Нью-Дели – города, где проживает больше десяти миллионов душ, жизнь каждой битком набита людьми, и ее не опустошить, как ты ни старайся, – извещает их, что ее дочери стыдно признаться перед Мари в том, что она страдает от одиночества.

– Все свое время, – ответила Соня матери, – я трачу на то, чтобы притворяться, что мне не одиноко!

Ведь это стыдно, быть одиноким, и единственный способ скрыть свой стыд – это сидеть в одиночестве, что, собственно, и делает тебя одиноким.

– А как насчет мальчика из Болгарии или того, с Филиппин? Они, вероятно, чувствуют то же, что ты?

Соня помахала Ласло, когда увидела его на тропинке у пруда. Он помахал в ответ, развернулся и ушел прочь той же тропинкой – так, будто вспомнил вдруг, что забыл что-то дома. Отчасти загадка Ласло связывалась с выражением аристократической грусти, застрявшим у него на лице и отгонявшим всех, кто пытался к нему приблизиться, – он коченел в ответ на любой знак внимания и возвращался к жизни, стоило перестать его замечать. Однажды Соня услышала, как он распевает что-то легким высоким голоском за библиотечными стеллажами. Она позвала: «Ласло!» – и он замолчал. Затем, когда ему показалось, что она ушла, снова запел тоненько, словно песней хотел перенести себя через горы.

Армандо, когда она позвонила, пригласил ее вместе поужинать. Он от одиночества не страдал. Сотрудницы отдела связи с выпускниками привечали его за рассказы о коллекции сумочек его матери, о вечеринках по случаю дня рождения отца в Маниле, на которых всегда подавали столько блюд, сколько отцу стукнуло лет, и о том, какие поклонники у его сестры.

– Соня! – широким жестом Армандо распахнул дверь дома – он жил у Дэни, который преподавал им актерское мастерство, – прижал Соню к себе и, не размыкая объятий, провел в прихожую. – Я должен тебе кое-что сообщить.

– Что?

– Я гей! – Он сделал красивый реверанс с раскинутыми руками. – Я филиппинец, и я гей! Я принадлежу сразу к двум меньшинствам. – В Америке оба факта имели глубокий смысл. – Думаю, я всегда это знал, – продолжил он, – и именно поэтому заявил, что стану священником.

Армандо, как и Соня, учился на последнем курсе, и теперь обдумывал, не разумней ли остаться в Америке, потому что здесь быть геем легче, нежели дома. Но как найти место, которое позволит ему сменить студенческую визу на рабочую?

– А твои родители одобрят, что ты останешься в Штатах? – спросил Армандо.

– Они в глубине души хотят, чтобы я осталась, потому что передо мной тогда откроется весь мир, и жизнь для женщины тут свободней, но вслух говорят, что больше будут гордиться, если я вернусь.

Они помолчали, в раздумьях. После окончания учебы им предоставят право год проработать в Штатах, но к концу этого года нужно будет либо найти поручителя для получения грин-карты, либо вступить с кем-нибудь в брак, – не то придется вернуться в родную страну.

Армандо надел фартук Дэни и попробовал перевернуть треску, которую тушил с помидорами, – те от прикосновения треснули, взорвались и плюнули красно-оранжевым на плиту. Он действовал по рецепту из испанской кулинарной книги, снятой с полки у Дэни.

– Слушай, что я тебе расскажу, но ты сама – никому! – начал Армандо, когда они сели за стол и принялись за то, что не выплеснулось из сотейника. – Обещаешь?

– Обещаю, – подтвердила Соня, мысленно сделав себе пометку не делиться секретами с тем, кто их выдает, а с тебя требует хранить тайну.

– Так вот, – сказал он, – в прошлые выходные мне было ужасно скучно, я тут и там полазил и наткнулся на папку с письмами.

Не в силах удержаться и не прочесть их, он узнал, что у Дэни есть любовник из Йемена по имени Али, с которым он познакомился, когда Али работал официантом в Лондоне, и у которого в Сане, столице Йемена, имелась теперь семья: и жена, и дети. Вот уже двадцать лет двое мужчин слетаются на две недели в Стамбул, Дэни оплачивает билеты, а Али морочит жену.

У Армандо увлажнились глаза:

– Как это прекрасно и ужасно печально, правда? Сразу счастье и несчастье, правда? Бедная жена, бедный Дэни, бедный Али, бедная собачка!

Соня заметила, что завиток хвоста мопсихи развернулся, в то время как она, сидя у окна, неотрывно глядит на подъездную дорожку, ждет, когда Дэни вернется.

– Знаешь, кто мне нравится?

– Кто?

– Ласло! Я все время о нем думаю! Я написал ему любовное письмо.

Глава 4

Вернувшись в Герштейн-Чен-хаус, Соня попыталась отвлечься. Набрала ванну и погрузилась в светлую горячую воду, пахшую, как яичная скорлупа. Все-таки она не удержится, сделает то, что собралась. Некий этап жизни подходит к концу, и ей срочно нужно как можно скорей испытать романтическое переживание – не для того ли она явилась в Америку, чтобы поэкспериментировать с любовью, тайно и сообща с тем, кто ей незнаком в той же степени, как и она ему? – переживание, которое, вполне может статься, окажется унизительным или гадким, но не расползется никуда дальше, останется на безмолвных страницах этой зимы.

Капая на пол, она позвонила Илану из телефонной будки.

Он, похоже, обрадовался:

– О, а я подумал, что не понравился! Приходи прямо сейчас! Я всю ночь здесь работаю.

Дом оказался дальше, чем она полагала, отправившись туда пешком. То вверх, то вниз по склонам между дюн снежной пашни; воздух такой ледяной, что лицо и руки горели. Подъездная аллея к дому безо всяких ворот оказалась проселочной дорогой, которая вилась через лес. Местами открывался вид на залитую лунным светом долину со стадом оленей, черные тени которых беззвучно скользили по серебру. На снегу лежали тени канадских елей, черного ореха, кленов, вязов и гор. Затем два огромных вазона со снежным суфле горкой, а впереди – очертания дома с рифлеными колоннами высотой в два этажа; в одной его части в комнатах горел свет.

Открыв дверь, Илан впустил Соню в прихожую, над которой главенствовал клювастый тотем, вырезанный, как она узнала потом, из окаменелого папоротника и привезенный с острова Малекула, с Новых Гебрид. Первая комната от входа была почти что пуста, если не считать нескольких столов на козлах, заваленных книгами и всякой всячиной, обитого желтым бархатом поместительного дивана и двух японских ширм, каждая футов в двенадцать длиной, расписанных тушью по сероватой, источенной червем бумаге, на одной горы