Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

— Планируем на субботу партсобрание в связи со стрельбами. Насчет доклада…

— Как-нибудь в другой раз, — сухо отказался Гришанин. — Попросите кого-нибудь еще.

— Желательно, чтобы командир дивизиона… Выступлений будет много, я уже говорил с людьми. Но надо дать затравку, товарищ подполковник, расшевелить.

— Поручите капитану Ухалову. Он это сделает не хуже меня.

Русаков разочарованно пожал плечами, а замполит, все время исподлобья глядевший на Гришанина, поддержал командира дивизиона:

— Это даже лучше, если Ухалов. Петр Иваныч прав. Все командир дивизиона да командир дивизиона… Правильно: поручите Ухалову.

— Откажется, — не очень уверенно сказал Русаков. — Он сейчас ночами сидит, к экзаменам готовится…

— Скажите, что это ему последнее поручение перед отъездом. Сагитируйте, в общем. — Колокольцев помолчал, посмотрел в какую-то бумажку, лежавшую перед ним на столе, перевернул ее, посмотрел на обороте, потом поднял голову: — Кажется, всё?

— Всё, товарищ майор. — Русаков встал. — Я побегу.

— Давай. И прямо сейчас зайди и поговори с Ухаловым.

— Обязательно.

Русаков ушел. Колокольцев опять исподлобья поглядел на командира дивизиона.

Почувствовав на себе его взгляд, Гришанин повернулся, не мигая посмотрел ему прямо в глаза своими усталыми, поблекшими глазами, тихо сказал:

— Худо мне, Дмитрий Федорович… Ох как худо!

Замполит кивнул:

— Это видно. — Он помолчал, теребя пальцами на столе бумажку. — Все-таки увезла Юрку?

— Не в этом дело. — Гришанин встал, подошел к окну, долго молча смотрел на пустынный плац. — Ты знаешь, что она мне сказала? Она объявила, что Юрка — не мой сын.

— Не верю!

— А я верю. Есть на то основания.

— Да брось ты! Это она сгоряча…

— Сгоряча? — обернулся Гришанин. — Сгоряча эта дамочка ничего не делает. У нее все заранее рассчитано, как у опытного афериста. Этот козырь она напоследок приберегла. Чтоб сразу оглушить, как обухом. А ты, великий миролюбец, хотел меня с нею помирить!

— Я хотел как лучше, — неуверенно сказал Колокольцев, думая, что теперь начнется: найдутся деятели, которые обвинят Гришанина в моральном разложении. И ему было искренне жаль командира дивизиона, потому что тот фактически ни в чем не был виноват.

Гришанин закурил, стоял, выпуская дым в форточку, ничего больше не говоря. Замполит, пожалуй, мог точно сказать, что он думает сейчас о великой жизненной несправедливости, которую ему пришлось испытать. Он не завидовал ему, и единственное, что можно было сейчас сделать, — помочь Гришанину не потерять интереса к службе.

— Вот так, Дмитрий Федорович, — сказал вдруг командир дивизиона, по-прежнему не оборачиваясь. — Вопрос стоит ясно и прямо: имею ли я теперь право командовать людьми? Командир обязан быть безупречным во всем. Ты думаешь, офицеры не понимают, что произошло? Как я им теперь буду смотреть в глаза?

— Может быть, кое-кто и понимает, — нахмурился замполит. — Но дело, пожалуй, не в этом. Важно, что́ они думают. И мне кажется, что думают они и будут думать правильно.

— Хотелось бы верить, да что-то не очень… Небось шепоток уже пополз… Ах, как все нелепо и мерзко! — Гришанин затянулся. — До дикости нелепо и мерзко!

Колокольцев поднялся, стал с ним рядом, по-дружески взял за локоть:

— Пошли?

— Далеко?

— Пройдем по дивизиону… Посмотрим, как дела.

— Пошли, — поняв его, кивнул Гришанин.

Нигде ничего не изменилось — ни в казарме, ни в учебных, классах, ни на огневой, — и это казалось Гришанину удивительным. Жизнь дивизиона шла как обычно, каждый был на своем месте и выполнял свои обязанности. Обросов занимался со стартовиками, на краю окопа, внимательно наблюдая за действиями расчета, стоял подтянутый, наутюженный, как всегда, розовощекий и ясноглазый капитан Ухалов. На станции у Люльева тоже был порядок. В кабине КП и на станции наведения занимались расчеты. Иногда Гришанину казалось, что кое-кто смотрит на него с сожалением и вопросительно.

В кабине связистов сидели Галина и Вера Никонова. Девушки встали. Гришанин кивнул им: «Садитесь», оглядел кабину, спросил:

— Чем занимаетесь?

Ответила Никонова:

— По плану, товарищ подполковник. Изучение материальной части.

— Хорошо, продолжайте, — опять с напускной суровостью сказал Гришанин. — Впереди стрельбы.

— Как твой подшефный? — спросил он у Колокольцева, когда они отошли.

Свешников его сейчас совсем не интересовал, и он сказал это только для того, чтобы хоть что-нибудь сказать, потому что молчание тяготило его невыносимо.

— Идет вверх, — ответил Колокольцев, и командир дивизиона уловил в его голосе нотки откровенной радости. — Я всегда был убежден, что, если человеку доверить, помочь ему поверить в самого себя, он может горы свернуть… А если долбить ему, что он неисправимый, ни к чему не годный, то он действительно скоро почувствует, что у него растут ослиные уши… Свешников молодец, хоть и рос без отца, натерпелся.

— Скверная вещь — безотцовщина, — хмуро сказал Гришанин. — Вот и Юрка… Хороший же он парень и ни в чем не виноват. А кто из него выйдет? Испортит она ему всю жизнь.

«Испортит, испортит, — повторял он про себя, потому что Колокольцев ничего ему на это не ответил. — Избалует. Или наоборот, найдет какого-нибудь хахаля, забудет — и закрутит его, засосет веселая одесская улица… А ведь он хороший парень».

Он прошел еще несколько шагов и вдруг — Колокольцев не мог понять, шутит он или говорит серьезно, — сказал:

— Вот отстреляемся, провожу Ухалова в академию, поеду к Астахову и сам попрошусь в запас. Чего ждать? Когда попросят?

— Попросят всех, когда время придет, — зло сказал замполит. — Но тебе, Петр Иваныч, об этом пока нечего и думать. — Он минуту помолчал, приглядываясь к Гришанину. — Пошли Фанечку Люльева навестим.

— Товарищ подполковник!

Гришанин не сразу понял, что это зовут именно его, и обернулся, когда позвали второй раз. По песчаной дорожке меж сосен бежал солдат — он узнал его: посыльный из штаба.

— Товарищ подполковник! — посыльный остановился в трех шагах от них,