Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

— Обращайтесь…

— Папаша ваш… Плохо ему. Позвонили. Меня дежурный за вами послал.

— Спокойней, — сурово сказал Гришанин, чувствуя, что он сам уже совершенно неспокоен и готов предположить самое худшее. — Что именно?

— Позвонили, сказали, что вроде обморока… Или удара какого…

— Ладно. Скажи начальнику штаба, что я буду дома.

Сидя у окна, жена Колокольцева видела, как Иван Фомич возился в своем палисаднике. Потом ее отвлек Димка, и, когда она вернулась к раскрытой на подоконнике книжке, Иван Фомич уже лежал на земле, уткнувшись седой головой в тоненький ствол молодой яблони, которую он сам посадил прошлой осенью.

— Боже мой, что с ним? — прошептала Ирина. — Надо же…

Сначала она хотела кинуться прямо к нему, поднять, уложить, но потом, совершенно случайно увидев на столике телефон, поняла, что прежде всего надо вызвать врача.

Когда Гришанин, запыхавшись, пришел домой, Иван Фомич уже лежал на кровати в сознании, но ничего не говорил, а по его морщинистому, странно покрасневшему и какому-то неживому лицу, скатываясь на подушку, текли слезы.

— Ну как же ты? — спросил Гришанин, присаживаясь рядом на стул. — Что же ты?..

Отец молчал, скорбно глядя на него.

Врач долго осматривал Ивана Фомича, покачивал головой, потом вышел помыть руки.

— Что с ним? — спросил Гришанин, тоже выйдя в кухню.

— Инсульт, товарищ подполковник… Мы примем все возможные меры…

— Спасибо… И?..

Врач уловил в этом единственном слове, единственном звуке вопрос, но только молча пожал плечами. — Что нужно?

— Покой, абсолютно никаких движений, уход… Через некоторое время будут ясны последствия. Тогда решим.

«Действительно, беда никогда не приходит одна», — слушая его, подумал Гришанин.

Вечером он сидел в кухне и не мог избавиться от мыслей о том, как жестоко и несправедливо поступает с ним жизнь.

Из большой темной комнаты в открытую дверь доносилось тяжелое дыхание отца. Ему сделали укол, и он сейчас, кажется, спал.

Врач только что ушел. Опять повторил, что ближайшие два-три дня покажут, будет ли Иван Фомич жить.

Весь день в кухне у Гришанина толклись люди. Мать Люльева, старушка энергичная и бодрая, сказала, что все хлопоты по дому и по уходу за больным возьмет на себя, пусть Петр Иваныч не беспокоится — она старая фельдшерица и все хорошо знает.

Глазков вернулся из отпуска за несколько дней до выезда дивизиона на полигон. Со станции в городок ехал на мотоцикле, на котором каждый день привозили почту. Слез напротив своего домика, подхватил шикарный, весь на «молниях», импортный чемодан и быстро взбежал по ступенькам узенького крылечка.

Через полчаса, выбритый, начищенный и наглаженный, он уже докладывал Гришанину о своем прибытии. Командир дивизиона сухо поздравил его с возвращением, поздоровался, но руки не протянул. Потом так же сухо спросил:

— Вы когда по приказу приступаете к исполнению своих обязанностей?

— По приказу — через два дня.

— Я прошу вас приступить сегодня же. Оставшиеся два дня отгуляете при первой возможности. — И, стараясь опередить неизбежный вопрос, чем это вызвано, Гришанин пояснил: — Скоро стрельбы, и будет лучше, если вы эти дни поработаете со своим взводом и сами потренируетесь по смежной специальности.

Глазков понял, что спорить бесполезно, ответил: «Есть!» — и ушел.

Никаких особенных перемен в командире дивизиона Глазков не заметил — загорел да похудел немного. И Гришанин тоже не обнаружил в Глазкове ничего нового. Ему лишь показалось, что Глазков стал несколько самоувереннее, чем был раньше, и в поведении его появилось больше подчеркнутой, бросающейся в глаза независимости. Так обычно держатся люди, у которых великолепно идут дела, которые довольны жизнью, ни о чем не беспокоятся и совершенно уверены в завтрашнем дне. Но если быть точным, это была все-таки перемена, и объяснить ее можно было двояко: или Глазков после отпускных раздумий решил переменить свое отношение к службе, или же у него есть какой-то близкий к осуществлению план, полностью соответствующий его намерениям.

В дверь постучали, и Гришанин сразу забыл о Глазкове: вошел посыльный, молча положил перед ним на стол газеты.

— Писем не было? — спросил командир дивизиона. Он уже знал, что писем нет, и все-таки спросил.

— Писем нет, товарищ подполковник.

— Хорошо, идите.

Писем нет… Валерия до сих пор не написала ни строчки, не сообщила, как доехала, как Юрка, получила ли деньги, которые Гришанин послал ей — тоже для Юрки.

Теперь, остыв, он иногда вдруг думал, что жена обманула его, что Юрка все-таки его сын, и в минуты мучительного одиночества он так тосковал о нем, что не мог бы передать этого никакими словами.

Гришанин мельком просмотрел газеты, заметил, что́ нужно будет вечером обязательно прочитать, сунул их в верхний ящик стола, взглянул на часы. Надо было идти на позицию: в одиннадцать — тренировки всего ракетного комплекса, учебные пуски, своего рода предполигонное соревнование за меньший расход ракет.

14

— Думаешь, ты ракетчик? — немного насмешливо посмотрел на Свешникова капитан Люльев. — Нет, дорогой… Ракетчиком становятся после первых боевых стрельб — и то если выполнишь их на «отлично».

Командир дивизиона по системе громкоговорящей связи объявил пятнадцатиминутный перерыв, и почти вся аппаратура на станции была сейчас выключена. Горел лишь плафон наверху, да монотонно шелестел вентилятор.

— Стрельбы — это вроде как на фронте боевое крещение, — продолжал Люльев. — Да еще если дадут сверхскоростную цель в стратосфере или крылатую ракету — попотеть придется… На тренировках — цветочки. Вон у Жмура спроси — он знает, не первый раз выехал на полигон… Пусть расскажет, как меня Вавилов чуть не подвел — был тут у нас такой оператор, в прошлом году уволился.

— А чего рассказывать, — хмуро сказал Жмур. — Дело простое. Цель потерял и давай параметры на глазок выдавать — человек опытный был,