Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

Гришанину очень хотелось, чтобы жена ушла, посидела в другой комнате, не мешая им разговаривать, но Астахов сам пригласил ее за стол:

— Садитесь, садитесь, мы о служебных делах разговаривать не будем.

Это окончательно убедило Гришанина, что генералу интересно посмотреть и на его жену.

Разговор начался как-то вяло и по древнему неписаному закону — с погоды. Валерия Александровна сидела между мужем и Астаховым напротив Липатова, ничего не ела, только помешивала ложечкой в своей чашке, говорила тоже немного и, как отметил про себя Колокольцев, очень хотела казаться умной, наблюдательной, оригинальной. Ей было приятно внимание генерала, ей льстили откровенно-восхищенные, хотя и редкие, осторожные взгляды Липатова, она чувствовала себя сейчас «в свете» и была от этого настроена мирно и благодушно. Впервые за многие месяцы Гришанин испытал к жене некое неопределенное чувство, отдаленно похожее на чувство благодарности.

Астахов интересовался, как в гарнизоне дела с дровами, с водой, хорошо ли работает магазин военторга, не трудно ли возить ребятишек в школу, особенно когда стоит вот такая, как в эти дни, погода, и в конце концов решительно заявил, что не так страшен черт, как его малюют.

— Скучно! Ах как у нас тут скучно! — несколько картинно воскликнула Валерия Александровна. — Вот что самое неприятное… Прямо как в деревне!

Астахов понимал это, но, чтобы не залезать в дебри и не давать банальных советов, отделался шуткой:

— Зато изумительная природа. Горожане за такую природу летом огромнейшие деньги платят.

Валерия Александровна надула губки:

— Я вполне серьезно.

— А если говорить вполне серьезно, — галантно повернулся к ней генерал, — то многое зависит от вас самих… — Он улыбнулся: — Ну и, конечно, от командира, замполита и женсовета. Ищите и обрящете.

Он поднялся первым, поблагодарил хозяйку, извинился перед ней за «неожиданное и весьма раннее вторжение», потом повернулся к Гришанину:

— Тебе, Петр Иваныч, приказываю спать.

— А если опять ревун заголосит?

— Встанешь и прибежишь на позицию — только и всего. Я, например, тоже сейчас завалюсь. — Астахов поклонился Валерии Александровне: — Всего наилучшего! Разбудите вашего благоверного в одиннадцать тридцать.

Главное впечатление, которое вынес Астахов от встреч и разговоров с Гришаниным, было таким: во всем, что делал и как жил командир дивизиона, чувствовалась покорность обстоятельствам. Не было в нем прежней деятельной энергии, осталось только одно — добросовестное несение службы, без ошибок и поисков. Но по всем показателям боевой работы дивизион Гришанина нисколько не хуже других.

На разборе ночной учебной тревоги Астахов говорил очень мало, последним, как бы подводя итоги. Сначала он предложил высказаться всем желающим офицерам. Тут был двойной расчет: и поближе познакомиться с людьми, и узнать, что они сами думают о своей боевой работе этой ночью.

Ему понравился командир стартовой батареи — молоденький, розовощекий капитан Ухалов, говоривший о необходимости увеличить количество ночных тренировок и тренировок в сложных погодных условиях. Капитан Люльев рассказал о ночном случае с антенной и предложил с этой точки зрения проверить все наружные устройства станций, чтобы повысить их надежность. Сам Гришанин отметил некоторую нервозность в начале боевой работы, объяснил это неуверенностью отдельных специалистов в своих силах и познаниях, включением в боевой расчет большого числа новичков. Он же, Астахов, в общем дал дивизиону удовлетворительную оценку, но сказал, что стреляющие и офицеры наведения — из тех, кто не занимал штатных должностей, но выполнял эти обязанности прошлой ночью, — владеют навыками слабо и довольно-таки поверхностно, и их зачастую попросту выручали специалисты-операторы.

— В следующий раз, — заключил он, слегка улыбнувшись, — за пульт стреляющего я посажу замполита, а за пульт наведения… найду кого-нибудь. Так что пока у вас есть возможность вместе с командиром вплотную заняться проблемой взаимозаменяемости. Я лично рекомендовал командиру дивизиона составить и твердо проводить в жизнь график офицерских тренировок в качестве стреляющих и офицеров наведения. Чем больше офицеров умеют стрелять и наводить ракеты, тем выше боеготовность и боеспособность подразделения.

Уехали Астахов и Липатов во второй половине дня. Гришанин хотел пригласить их к себе обедать — инициатива в этом деле исходила, правда, не от него самого, а от Валерии Александровны, но генерал отказался, а Липатов ничего уже не смог сделать, хотя ему очень хотелось еще разок побывать у Гришаниных. Обедать они оба неожиданно пошли в солдатскую столовую, переполошили там поваров, раздатчиков и дежурных, но обедом остались в общем довольны. В общем — потому что переусердствовал и заставил Гришанина покраснеть старший повар Коваленко. Он решил сам обслужить начальство и бухнул им в борщ столько мяса, что Астахов поманил его пальцем и внешне очень доброжелательно сказал:

— Ты, я смотрю, знатно кормишь!

Коваленко зарделся от удовольствия и похвалы, но — преждевременно.

— Но есть у меня один вопрос, — продолжал генерал, — ты всем такую порцию мяса отваливаешь или только от майора и выше?

Коваленко молчал, растерянно поглядывая то на Астахова, то на командира дивизиона.

— Как это называется, ты знаешь, говорить не буду, — сказал Астахов. — Но вот в твоем присутствии приказываю командиру дивизиона тебя наказать, а при повторении — убрать подальше от солдатской столовой… Специальность какую-нибудь имеешь?

Коваленко ответил, опустив глаза и краснея:

— И до призыва поваром был.

— Ну ничего, научишься. Иди и принеси обед такой, какой положен солдату. — И когда Коваленко, весь красный, ушел исполнять приказание, усмехнулся: — Ловкач парень! Пошли-ка ты его, Петр Иваныч, на пару месяцев в стартовый расчет. Пусть солдатского хлеба попробует и специальность приобретет.

На улице все еще вьюжило, и, садясь в машину, Астахов опять напомнил командиру дивизиона:

— Дороги, Петр Иваныч, дороги! Лично возьмись за это дело, а мы поможем. Планируй.

— Есть!

Газик рванулся, повернул за угол столовой и исчез, поднимая за собой снежную пыль. Гришанин достал из кармана шинели папиросы, грустно взглянул на стоявшего рядом Колокольцева:

— Теперь, кажется, можно перекурить.

12

Через день после того, как