Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

сдали боевое дежурство, вечером, к командиру дивизиона пришел старший лейтенант Глазков. Выглядел он очень деловым и решительным, был подтянут, начищен и наглажен, и Гришанин без труда догадался, о чем пойдет речь.

Глазков по уставу официально спросил разрешения обратиться к подполковнику по личному вопросу.

— Обращайтесь, — не очень охотно ответил Гришанин. Хотел было сесть за стол и пригласить сесть Глазкова, но потом остался стоять — так разговор закончится побыстрее.

— Как вы уже знаете, товарищ подполковник, — начал, чуть шепелявя, Глазков, — по окончании училища я отслужил в частях около четырех лет. За это время я убедился, что по сравнению с развитием современной военной техники…

Гришанин слушал и не слушал его, думая, что Глазков, выражающийся так гладко, заранее подготовил и в одиночестве своей холостяцкой квартиры отрепетировал эту речь и теперь его не собьешь с курса, пока он не выскажется до конца. Но он все-таки попытался:

— Покороче, старший лейтенант, и самую суть дела.

— Короче: у меня есть серьезное намерение продолжить свое военное образование в академии. Всю зиму я готовился… Вот мой рапорт.

Гришанин взял у него рапорт и, не читая, положил на стол:

— У нас ведь уже был разговор на эту тему.

— Неофициально. Сейчас я подаю рапорт официально и прошу его разобрать.

— Вы хотите на стационар?

— Только на стационар.

— А почему не заочно?

— Во-первых, потому, товарищ подполковник, что я лично считаю заочную учебу неполноценной, а во-вторых, в нашем гарнизоне для серьезной заочной учебы совершенно нет условий.

Голос Глазкова звучал жестко, уверенно, решительно и даже вызывающе. И Гришанину вдруг почему-то стало немножко жалко его — самоуверенные люди, терпящие неожиданное крушение именно из-за своей самоуверенности, почти всегда вызывали у него чувство, похожее на жалость. Он решил сообщить Глазкову обо всем сухо, официально, безо всякой волынки и подробных объяснений. Не садясь, он сказал, что командир дивизиона, замполит дивизиона, начальник штаба и секретарь партбюро уже решили вопрос о том, кому ехать учиться в академию. Было подано три рапорта на одно предоставленное дивизиону место. По деловым и морально-политическим качествам решили рекомендовать капитана Ухалова, а его, старшего лейтенанта Глазкова, кандидатура, естественно, отпала. Он говорил это и смотрел Глазкову прямо в лицо, чтобы до конца понять, как он встретит это решение.

Командир взвода сначала покраснел, но быстро пришел в себя, несколько вызывающе проговорил сквозь зубы:

— Это неправильно, товарищ подполковник.

— Вопрос решен, и обсуждать его сейчас бесполезно. Вот ваш рапорт. Вы свободны.

Глазков не двинулся с места и не взял бумаги, протянутой ему Гришаниным.

— Я хочу знать, почему отклонена моя кандидатура.

— Я уже объяснил вам: по деловым и морально-политическим качествам для учебы в академии больше подходит капитан Ухалов. Разве не понятно?

— Мне все понятно! — усмехнулся Глазков.

— Тем лучше.

— Но если говорить откровенно, лично для вас было бы лучше…

Чувствуя, что бледнеет, Гришанин резко оборвал его:

— Я не намерен вдаваться в подробности, для кого лично что лучше. Лучше будет для армии, если вы не попадете в академию, потому что это для вас лишь удобная возможность избавиться от службы в отдаленном гарнизоне.

— Еще один вопрос, — опять не двинувшись с места, сказал Глазков. — Прошу предоставить мне отпуск.

— Пожалуйста. Сегодня у нас двадцатое, двадцать пятого можете ехать. Пишите рапорт и передайте его по команде. Вас заменит старший сержант Обросов. Все.

— Но… скоро стрельбы, товарищ подполковник.

— Ничего, обойдемся. У нас незаменимых нет.

Гришанин сел за стол — так, словно Глазкова в комнате уже не было, перевернул листок календаря, показывая всем своим видом, что не намерен больше разговаривать. Где-то в глубине души он понимал, что все получилось грубо и не совсем хорошо, но в данном случае он только отвечал командиру взвода взаимностью.

— Разрешите идти? — донесся до него подчеркнуто официальный голос Глазкова.

Он ответил, не поднимая головы:

— Да. Идите.

Боевые стрельбы на полигоне, по предположениям Гришанина, предстояли дивизиону в конце мая, но начинать подготовку к ним нужно было уже сейчас.

Гришанин собрал после обеда всех офицеров дивизиона и отпустил их, когда уже начало темнеть. Не было только Глазкова — на другой день утром он уезжал и поэтому уже считался отпускником. Составили план подготовки к стрельбам, обратив особое внимание на ночные тренировки и на тренировки в условиях сложной воздушной обстановки. Русаков предложил, провести партийное и комсомольское собрания. Капитана Ухалова Гришанин попросил взять под личный контроль взвод Глазкова.

— Обросов человек знающий, но все-таки… К стрельбам Глазков, может, еще успеет вернуться, а пока, Василий Иванович, вы уж не обделяйте его взвод своим вниманием — у Обросова все-таки командирского опыта маловато. Я был у него недавно на занятиях, наблюдал…

— Ясно, товарищ подполковник.

Закончив совещание, Гришанин остался у себя в кабинете один и долго сидел за столом, подперев голову обеими руками. Он не хотел, но вынужден был сейчас признаться самому себе, что стал как-то спокойней и равнодушней смотреть на все дела в дивизионе. Надо после стрельб взять отпуск, раздобыть куда-нибудь путевку и хоть на месяц забыть о всяких делах, о всяких заботах и домашних неурядицах. Астахов наверняка будет на стрельбах, и прямо там надо завести с ним разговор.

Домой идти не хотелось, но надо было идти — хоть что-нибудь перекусить и отдохнуть.

Отец, как всегда, сидел на низеньком стульчике в кухне около печурки и читал газету. На привернутой керосинке стояла кастрюля.

— Что-то ты нынче поздно, — не отрываясь от газеты, сказал Иван Фомич. — Хоть бы пообедать пришел.

— Дела.

Раздеваясь, Гришанин подумал о жене: спит или не спит? Нет, не спит — свет в комнате горел.

Последние дни они почти не разговаривали. Гришанин завтракал и уходил, приходил в середине