Читать книгу - "Амурские версты - Николай Дмитриевич Наволочкин"

class="p1">Эффект, на который рассчитывал Казакевич, был достигнут. Генерал-губернатор изволил даже пошутить, в том смысле, что, пожалуй, Нижний Амур, который находится под благонамеренной заботливостью такого рачительного начальника, как Петр Васильевич Казакевич, можно даже снять с государственного довольствия, поскольку своего провианта тут с избытком.

После затянувшегося обеда говорили о том, что даст статут порто-франко для Николаевска и торговля с Китаем для Среднего Амура. Как встретит весть о заключении Айгуньского договора граф Путятин и почему от него нет вестей.

– Путятин как будто в воду канул, – сказал Николай Николаевич. – Я ожидал получить от него известие в Николаевске, но увы, его нет. Я послал на днях к нему на американском купеческом судне курьера с договором и письмом. Американец дойдет в Шанхай через месяц; следовательно, только в конце июля Евфимий Васильевич сможет узнать, что амурское дело окончено. А до того времени бог знает что он вздумает предпринять.

Многие из присутствующих знали о сложных отношениях между Муравьевым и Путятиным и сочувственно поддакивали генералу.

Заговорили о Сахалине, где стояла русская команда. Но тут поднялся архиепископ Иннокентий и предложил пройтись по Мариинску, а затем направиться всем на освящение нового храма в Кизи.

Николай Николаевич вышел первым, он хотел осмотреть солдатскую слободку.

– Что там смотреть, ваше высокопревосходительство, обыкновенные домишки… – начал было батальонный командир, но сразу осекся.

Генерал-губернатор уставил в него свой сверлящий взгляд, которого остерегались не только подполковники, и сердито заметил:

– То, что пожилые солдаты строят в сем краю дома, достойно всяческой похвалы. Значит, они думают здесь осесть. А каждый поселенец, знающий местные условия, принесет пользы больше, чем десяток новоселов из далеких мест.

Неказистые домишки солдат стояли, окруженные грядками огородов, что особенно понравилось губернатору.

Слух о приходе генерал-губернатора быстро облетел слободку. Солдаты – хозяева домов – собрались посредине улицы.

– Хвалю, – сказал им генерал, – хвалю, кавалеры! – И велел выдать, тут же при нем, каждому по три серебряных рубля.

Довольные солдаты моментально попрятали новенькие рубли по карманам, а генерал продолжал:

– Мне передали, что многие из вас согласны после увольнения в бессрочный отпуск остаться на Амуре. Сообщаю вам, что на них будут распространены льготы, предоставляемые переселенцам-казакам. Обживайте эту землю, обзаводитесь хозяйством.

– Землица ничего, – соглашались дядьки. – И зверь есть, и рыба. Тут бы многие остались, не только мы, к примеру…

Солдаты мялись, переглядывались.

– А в чем дело? – спросил генерал.

– Да вот, трудно бобылями жить. Сказано: без жены, как без штанов, одинаково неловко. А где здесь бабу возьмешь!

Солдаты оживились.

– Мы и к гилячкам присматривались, так у них, гиляков, у самих баб мало.

– Что гусь без воды, то мужик без жены, – негромко сказал кто-то.

– Как? – переспросил Муравьев и, выслушав вновь поговорку, добавил: – Неплохо! А слышали, как еще говорят: «Мужик – как бы хлеба нажить, а жена – как бы мужа избыть»?

– Так оно мало ли что скажут. А без баб худо тут будет.

– Понимаю, – согласился Муравьев. – А насчет жен вам, кавалеры, я подумаю.

После того как владыка Иннокентий освятил в Кизи первую на Амуре церковь, Муравьев приказал собрать на батальонном плацу старослужащих солдат и женщин-каторжанок.

– Старых не приводить, – сказал он о женщинах, – а тем, кто помоложе, намекните, что сегодня у них в жизни может произойти большая перемена.

В арестантских казармах дело дошло чуть ли не до драки. Каторжанки решили, что генерал собирает их за тем, чтобы объявить свою милость. И когда караульный офицер, построив женщин, отобрал наиболее пожилых и убогих и приказал им вернуться в казарму, поднялся крик:

– Неужто мы плохо работали?!

– Да я день-деньской не разгибалась на постирках, не то что Стешка! Ей бы все зубы скалить да юбчонку задирать.

– Это я-то зубы скалю! – взорвалась Стешка и боком двинулась на обидчицу. – Ды ты что несешь! Али Кузькина мне простить не можешь! А я что, виновата, что он на тебя, сухопарую, глядеть не хочет.

Каторжанки напустились друг на друга, но их растащили солдаты, а потом обеих затолкали в казарму.

Не слушая криков и уговоров, не обращая внимания на слезы, забракованных каторжанок загнали в арестантскую и приставили к ним часового. Остальных повели на плац.

Там уже стояло человек тридцать линейцев, дослуживавших свой срок солдатчины.

– Кавалеры! – обратился к ним генерал-губернатор. – Меня радует, что многие из вас решили по доброй воле поселиться на этой мало обжитой земле. Тем, кто останется, будут предоставлены льготы. Сегодня один из вас сказал, что мужик без жены, что гусь без воды. Я позаботился о вас и дам вам жен…

Муравьев быстро прошел взад-вперед мимо шеренги солдат и, остановившись, скомандовал:

– Кто решил не выезжать с сих мест, три шага вперед!

Шеренга ветеранов заколебалась, потом из нее стали выходить один за другим солдаты.

Набралось ровно двадцать человек.

– Все? – молча пересчитав солдат, спросил генерал.

Потоптавшись и махнув рукой, вышел еще один.

– Остальным – разойтись!

Солдаты, решившие возвращаться на родину, сначала разбрелись, потом сбились в кучку, ожидая, что будет дальше.

Глаша стояла в толпе женщин. То, что говорил генерал, доходило до нее, не задерживаясь в сознании. Она думала о своем. Неужели сейчас генерал скажет какие-то слова, и она станет вольной? И поплывет она по Амуру, и найдет в какой-то станице своего Игнашу. Может быть, пробудет с ним до осени. Ее не прогонят. Она будет стирать солдатам, как стирала здесь. А прачки везде нужны. Потом она вместе с Игнашей отправится в Шилкинский завод и поселится там. И будет все, как ей мечталось бессонными ночами и за работой.

Толпу женщин растолкали в неровную шеренгу. Глаша машинально стала туда, куда ее поставили. Потом унтер-офицер Кузькин вывел из строя почти половину женщин и отправил их в казарму. Оставшихся каторжанок пересчитали. Их оказалось двадцать одна.

Шеренгу их подравнял все тот же расторопный Кузькин. Напротив, всего шагах в трех от женщин, выстроились солдаты. И хотя они стояли на месте, лица их плыли перед Глашей. Уже примелькавшиеся, знакомые и незнакомые. Бритые, с усами, морщинистые, загорелые, расплывшиеся в улыбке, серьезно сосредоточенные.

– Ну вот, детушки, – говорил тем временем генерал. – Вот вам жены и хозяйки! Любите друг друга, обживайтесь! А вы, женщины, отныне освобождаетесь мной от каторги и становитесь солдатскими женами.

Из всего сказанного Глаша поняла только одно, что она освобождается от каторги, и заплакала счастливыми слезами.

Потом ее взял за руку знакомый солдат – дядька Иван. Он часто приносил в баню для стирки солдатские рубахи, портянки и белье и, бывало, заговаривал с Глашей. Избушка его пока