Читать книгу - "Амурские версты - Николай Дмитриевич Наволочкин"

они. «Дак они же некрещеные!» – ужасались каторжанки. «А баба, что крещеная, что некрещеная, все одно – баба. А то окрестим. Чего им не креститься, церковь-то в Кизи достраивают».

С пенька, где сидела Глаша, видна только часть реки. А вот с высокого, самого лучшего в Мариинске места, где стоял бревенчатый дом батальонного командира с резным крылечком-верандой и красной крышей, река виделась далеко!

Когда нужно было отнести выстиранное белье самому батальонному командиру, Глаша охотно это делала. На крылечке командирского дома она нарочно задерживалась и подолгу смотрела оттуда на реку: не плывут ли солдаты, а с ними Игнаша? В другое время женщин туда не пускали. У дома батальонного командира стоял зеленый ящик на колесах, а рядом с ним – часовой. Говорили, что это денежный ящик, поэтому он день и ночь охраняется.

Короткие минуты, когда можно было спокойно посидеть, выпадали нечасто. С утра дотемна Глаша со своими товарками стирала. Те каторжанки, что умели хорошо шить, чинили солдатскую одежду, некоторые кашеварили; самым проворным удалось устроиться убирать в офицерских домах.

В Мариинске ожидали прибытия генерал-губернатора. Встречать его уже поехал на пароходе адмирал из Николаевска. К приезду Муравьева линейные солдаты и казаки собирали и сжигали щепу, корчевали пни, торчавшие тут и там на улицах, засыпали ухабы на дорогах и настилали горбылями тротуар к дому батальонного командира.

«Может, Игнат с генералом приплывет, – мечтала Глаша. – Генерал с собой в дорогу возьмет самых бравых солдат, а Игнаша – парень хоть куда». И верилось ей в свою мечту с каждым днем все больше.

Приезда генерал-губернатора ожидали и другие женщины. Среди них прошел слух, что генерал, не бывавший в этих местах уже два года, тех арестанток, кто с прилежанием работал, или совсем освободит, или уменьшит им срок каторги. «Кого, девки, отпустит подчистую, а кому срежет каторгу наполовину!» – переговаривались прачки за работой.

Надежда эта будоражила всех «тетенек», как прозвали ссыльнокаторжанок солдаты в Мариинске. Волновались и те, у кого завелись здесь дружки унтер-офицеры и солдаты. А им, кажется, чего бы не жить!

Глаша решила, что если придет досрочное освобождение, то в Засопошную, которую она столько раз видела в своих сладких снах, она все-таки не вернется. А поселится она в Шилкинском заводе и станет по осени ждать-поджидать из похода Игната. И будет у них свой дом на самом берегу. А почему на берегу? Да потому, что Игнат притомится за дальнюю дорогу. И как приплывет, до своего-то дома идти ему будет совсем недалеко. Только с баржи сбежал – тут и дом! И так это ладно складывалось в голове у Глаши, что не терпелось ей скорей рассказать об этом Игнату, обрадовать своей придумкой и его.

* * *

Пароход с генерал-губернатором, под залпы береговых батарей, прибыл в Мариинск 8 июня. Был этот день воскресный. И хотя каторжанки не работали, приказано было им никуда из казарм не отлучаться, на улице не показываться. Несмотря на это, в казарму проникали вести о том, какой караул встречал генерала, как он осматривал укрепления, потом ездил верхом в Кизи смотреть почти готовую церковь.

Прачки между собой договорились: «Только зайдет к нам, все сразу на колени, заревем и скажем: „Батюшка, помилуй!“» Но вот кто-то, подглядывая тайно за улицей, сообщил: «Все, бабы! На пароход взошел. Видать, ночевать здесь не будет, дальше поедет!» А вскоре донесся отходной гудок парохода.

– Уехал! – заголосили некоторые. – Брехня все была, что освобождать станут.

– А может, начальство для того нас и запрятало, чтобы самому не показать. Мы ведь и здесь нужны. Вона какая гора рубах да портков нестираная в бане лежит.

– Не орите! – урезонивали другие. – Он, батюшка генерал, в Николаевск сбегает и обратно вернется. Тогда и скажет свой приказ.

Глашу больше всего удручало, что не удалось ей рассмотреть свиту генерала. А вдруг и правда там был Игнат и тоже ее высматривал, да так и не увидел.

С этого дня она глядела уже не вверх по реке, как раньше, а вниз, в сторону Николаевска. Может, при возвращении генерала удастся увидеть своего желанного Игнашу.

Но генерал в Николаевске задержался. Прошла неделя, потянулась вторая, а парохода все не было. Наконец в конце второй недели, как раз в субботу, на реке показались сразу два парохода: «Амур» и «Шилка».

Опять гремел салют крепостных орудий. На новенькой пристани тянулся в струнку караул из солдат и казаков. Унтер-офицер Кузькин бегал по берегу и приказывал гилякам, чтобы они поснимали свои лохматые шапки и не надевали, пока генерал не пройдет мимо. А если генерал повернется к ним лицом, чтобы все как один кричали «ура».

– Покричим, – обещали гиляки, понимавшие немного по-русски, – покричать можно.

Каторжанок на этот раз выпустили из казарм и велели кланяться, если его высокопревосходительство соблаговолит пройти мимо.

– Но чтоб, бабы, голоса вашего не слышал, – наказывал им охранник. – Не выть, не жалобиться…

Казарма ссыльнокаторжанок стояла в стороне от пристани, но женщины видели, как пристал пароход и по сброшенным сходням на берег быстрым шагом сошел генерал-губернатор. Он выслушал рапорт, поздоровался с солдатами, что-то сказал им, и в ответ послышалось «ура». Кричали «ура» и гиляки, стоявшие у своих лодок. Генерал остановился и милостиво помахал им рукой в белой перчатке. Не успел он повернуться и направиться к только что законченному тротуару, как из кучки гиляков кто-то громко и восторженно закричал: «Караул!» К кричавшему кинулся унтер-офицер Кузькин. Но гиляки уже одернули нарушителя церемонии, и, когда Кузькин подбежал, тот усердно крикнул: «Ура!»

– Маленько спутал, – смущенно объяснили Кузькину гиляки. – Совсем плохо по-русски знает. Ему твоя говорил: «„Ура“ кричи», а он – «караул». Ошибался маленько.

Так и доложили генерал-губернатору. Муравьев посмеялся и пошел к дому батальонного командира. За ним, облегченно пересмеиваясь, двинулась свита.

Каторжанки-поварихи накрыли там столы с калужьей ухой, тушеной сохатиной и дикими гусями, настрелянными на озере Кизи. Приготовили отведать дикого местного лука, соленой черемши, грибков, черной и красной икры. Все свое. Даже на десерт было варенье из голубицы и жимолости. Так загодя приказал батальонному командиру контр-адмирал, военный губернатор Приморской области и начальник портов на Восточном океане Казакевич.

За столом пили за здоровье его высокопревосходительства, за Айгуньский трактат, покончивший с неопределенным положением на Амуре. Поднимали тост за процветание Приамурского края. Разговаривая, вспомнили гиляка, от чрезмерной старательности перепутавшего «ура» и «караул». Между тем батальонный командир хлебосольно обращал внимание знатного гостя то на одно, то на другое блюдо, подчеркивая, что все это добыто его солдатами в близлежащих водах и лесах.