Читать книгу - "Амурские версты - Николай Дмитриевич Наволочкин"

Как во сне, еще ничего не понимая, обошла Глаша за руку с тихим солдатом Иваном вокруг походного алтаря: кизинский военный священник торопливо обвенчал их, как и другие пары.

Обвенчанные, поцеловав крест, вели себя по-разному. Высокий, сухопарый солдат обнял длинными руками свою неожиданно полученную жену и, склонившись к ней, что-то приговаривая, повел к солдатской слободке. Глашина товарка по прачечной, разбитная бабенка Маришка, спалившая когда-то дом свекра, за что и оказалась на каторге, едва отойдя от алтаря, обхватила шею доставшегося ей солдата и, не стесняясь генерала и всего высокого начальства, начала, звонко причмокивая, целовать его колючие щеки. Набожная, еще совсем молодая, как и Глаша, кухарка Фенька зашлась в плаче и не могла шагу ступить вслед за тянувшим ее за руку солдатом.

– Да куда ты меня! – кричала она. – Да ты что!

Над плацем стояли и плач, и смех, и выкрики. Двое солдат со своими женами неловко топтались возле священника и о чем-то сбивчиво просили. Кое-как он разобрал, что солдаты хотели бы поменять жен, и бабы, мол, на это согласны, поскольку до этого они уже жили с ними как с женами. Но каждый жил не с той, с которой его сейчас обвенчали, а с той женщиной, что досталась товарищу. Но священник терпеливо объяснил, что теперь, после святого венчания, ничего уже нельзя поделать. А то, что было у них раньше, – великий грех, который надо замаливать.

Все эти разговоры, плач, чужие объятия плыли, мелькали в глазах у Глаши, как во сне. Лишь в неказистом доме Ивана, где пока стояла только печка, деревянная лавка да висела на гвозде у двери заношенная шинель с номером 15-го батальона на погонах, Глаша по-настоящему осознала все, что случилось в этот роковой день. Нежданно-негаданно, по чужой воле стала она солдатской женой.

– Прощай, милый дружок Игнаша, – шептала вслух она, бессильно опустившись на лавку.

А робкий солдат Иван раздувал печь. Наливал в котелок воду, доставал из-под лавки сухари.

Иван думал попотчевать чаем молодую жену.

9

Перекликался птичьими голосами, сдабривал знойный воздух медовыми запахами жаркий июль. Отойдешь несколько шагов от первых казарм Хабаровки – и вот они, высокие травы с метелками иван-чая, пестрыми цветами мышиного горошка и нежно-розовой валерьяны. А в сырых местах по берегам прозрачной речушки, из которой берут воду солдаты, сочные синие цветы ириса.

Побурели возле огорода Кузьмы Сидорова грозди черемухи – скоро поспеет. Уже вьются над ней разбойными стаями крикливые скворцы. Горьковатый запах и прохлада в ее тени. Давно взошел на огороде картофель, а подсолнухи тянутся вверх, словно их кто подгоняет. Хорошо здесь. Гудят в кроне старой липы пчелы. Недалеко от огорода, на склоне холма, нашел Кузьма землянику. Она уже спеет. И проглядывают из травы цветными камушками ее душистые кисло-сладкие ягоды. Вот бы сюда ребят малых: Богдашку и его сестренку. То-то было бы радости! Только далеко они – осиротевшие мальцы…

Ровными рядами ухожены грядки. Они вскопаны и засажены, прополоты от сорной травы своими руками. Казармы тоже построены своими руками, но ведь картофель растет, требует заботы, это что-то живое, и радость от этого особая.

Жаль, что нечасто удается друзьям посидеть под черемухой, покопаться на грядках, поваляться на траве. Работа в лагере идет от восхода до заката. А день в июле длинный, почти не остается времени для ночи, для отдыха.

Михайло кладет печи. Две казармы уже готовы, рубят солдаты третью и четвертую, строят цейхгауз, магазин. Кузьма покрывает крыши, Игнат в лесу на валке леса, готовит с другими солдатами бревна для дома батальонного командира. Но сегодня, в воскресенье, они все трое сошлись на огороде. Для солдат это отдых, потому что строят они свой пост, не соблюдая праздников. Даже в воскресный день звякает железо в кузнице, стучат топоры, не переставая до половины дня, и лишь после обеда могут солдаты помыться в реке, постирать, что надо, и починить.

– Значит, отпустил тебя капитан? – спрашивает Кузьма у Игната.

– Отпустил, – улыбается Игнат.

– А что, может, и повезет тебе, – снимая рубаху, рассуждает Михайло. – Может, и повезет, – повторяет он, укладываясь на траву так, чтобы голова была в тени черемухи, а спина под солнцем. – Приплывешь, а в Софийске как раз твоя милаша.

Всякое слово, которое поддерживает надежды, Игнат ловит с радостью. Кузьма это понимает и не спорит с Михайлом. Сам он думает, что Софийск начнут строить на голом месте и едва ли там окажется Глаша. А ведь только ради нее отпросился Игнат у батальонного командира в другую роту.

Новостей в 13-м батальоне много. После отъезда генерал-губернатора в низовья стали прибывать отставшие роты. Пришла рота Коровина, за ней – Прещепенко. Всем батальоном на строительство навалились. Казармы и другие постройки стали расти прямо на глазах. Людно и шумно, зато и веселее стало в лагере. Орлан теперь не кружит над рекой, а улетает куда-то далеко.

28 июня, возвращаясь из Николаевска, прибыл в Хабаровку генерал-губернатор. Заведующий путевой канцелярией Карпов обошел весь лагерь и подробно записал, что сделано, что начато, и, кажется, остался доволен.

После того как он поднялся на пароход, генерал-губернатор вызвал к себе в каюту капитана Дьяченко и приказал ему послать одну роту к мысу Джай, что в тридцати пяти верстах выше Мариинска, и заложить там город Софийск. Этой же роте по пути надлежало установить почтовые станки от Хабаровки до реки Горин, оставив в каждом по нескольку солдат.

– Еще одну роту, – продолжал Муравьев, – отправьте на Уссури. Она должна до зимы, в добавление к уже имеющейся станице Казакевичевой, поставить на Амурской протоке станицу Корсакову. Далее, за станицей Казакевичевой, на правом берегу Уссури – Невельскую, а за ней, – Муравьев сделал многозначительную паузу, потом, чему-то усмехнувшись, сказал: – Нет, еще рановато… Так вот, за ней, ниже устья реки Кия рота заложит станицу номер четыре…

Обычно находчивый на слова Дьяченко при других обстоятельствах попытался бы доказать, что в первый год, до того как будут возведены зимние квартиры, не стоило бы распылять батальон. Но сейчас он молчаливо согласился.

Прошла неделя с того дня. Завтра две роты, недолго поработав в Хабаровке, опять оставят батальон.

Козловский вел свою роту на Уссури. Встретил он это назначение с радостью. Опять придется плыть в новые неведомые места. Пусть не к океану еще, но там, на Уссури, по рассказам, все необычно: и лес, и звери, и земля.

Строить Софийск уходила рота Прещепенко.

– По