Читать книгу - "Амурские версты - Николай Дмитриевич Наволочкин"

над этой спиной в холстяной рубахе, приподнялось удивительно знакомое мальчишеское лицо.

– Володька! – чуть не вскрикнул капитан, узнав сына.

А в окуляре уже покачивалось родное лицо жены Фимы.

Капитан сунул трубу часовому и, к его великому удивлению, тут же закричал, замахал руками:

– Володя! Фима!

Володя вскочил с сиденья, но его одернул державшийся за борт одной рукой незнакомый капитану человек; лодка уже огибала утес с его клокочущим течением.

Сбежав на берег, капитан шагнул в воду, подхватил нос лодки и вытянул ее на песок. Володя, не находивший до этого себе места, вдруг засмущался. Он хотел было броситься отцу на шею, но смешался, как и тогда, в Иркутске.

– Ну давай, сын, сходи! Конец твоему путешествию, – Дьяченко протянул руку.

Потом он, не стесняясь солдат, подхватил на руки жену и перенес ее на берег. Следом соскочил сопровождавший их человек, оказавшийся владельцем построенной уже в Хабаровке лавки.

– Как же вы не предупредили, не написали?! – и удивлялся, и радовался Яков Васильевич.

– А мы рассудили, что письмо дойдет не быстрее, чем доберемся мы сами.

– Да вот вам сразу и живое письмо, – вставил свое слово купец. – Чего же еще желать!

Подошел в сюртуке без эполет Коровин. Увидев даму, смутился за свой вид, хотел отступить, но капитан уже представлял его жене и сыну. А купец рассказывал:

– Не было бы счастья, да несчастье помогло. Я ведь мог быть здесь еще месяц назад, вместе со своим приказчиком. Да кошки подвели, окаянные, разбежались. Пришлось возвращаться. Еду в другой раз, добрался до Благовещенска, а там ваши сидят, оказии ждут. На «Амур», что сюда шел, они опоздали. Поговорили мы, выяснилось, что я с родителем ихним, Константином Севастьяновичем, дела имел, а плыть нам примерно в одно место. Вот и отправились.

– Так это ваша лавка у нас за горой? – спросил Коровин.

– Моя, – довольно сказал купец. – Приказчик-то мой и сообщил, что вы здесь.

Капитан пригласил всех к себе на баржу.

– А мы навсегда в твою Хабаровку, – счастливая и довольная, рассказывала Фима. – Знаешь, стало нам с Володей невмоготу. Сколько можно тебя ждать. И мы отважились. Отец с мамой, все знакомые пугали: до зимы не доберетесь. Безлюдье там, мало ли что может случиться. Оказалось, все не так, какое же это безлюдье! По всему Амуру новые селения. За день одно, а то и два проплывали. Успели добраться за месяц. До Шилкинского завода нас доставил отец. Привет тебе, Яков, от него и от мамы! Потом с курьером приплыли в Благовещенск. А дальше вот со Степаном Степановичем…

– Говорил я, – сказал капитану поручик Коровин, – не надо приостанавливать строительство вашего дома. Теперь придется поторопиться. Он ведь, ваш супруг, – обращаясь к Афимье Константиновне, продолжал Коровин, – как ушли от нас две роты, приказал строительство своего дома оставить и завершать казармы.

– Так-то ты нас ждешь! – притворно обиделась Афимья Константиновна.

– Не ждал, не ждал, – добродушно улыбался капитан.

– Папа, я хочу на берег, посмотреть лагерь, – сказал Володя.

– Успеешь еще, сынок, насмотришься…

– Пусть идет, – поддержала мальчика Фима. – Столько дней на воде, засиделся.

– Ну иди. Разыщи в лагере унтер-офицера Ряба-Кобылу, он тебе все покажет. Хотя подожди. Найди лучше солдата Кузьму Сидорова, пусть сводит тебя на свой огород. Кузьму Сидорова – не забудь! – крикнул капитан уже вслед сыну.

– Не забуду! – отвечал тот, убегая.

Гости привезли свежие, всего месячной давности, иркутские новости. А благовещенские были совсем с пылу с жару. Новый город на Амуре они оставили немногим больше недели назад.

Пока солдаты накрывали стол, зашел разговор о генерал-губернаторе. Афимья Константиновна рассказывала, что он еще 9 июля прибыл в Благовещенск. Туда же, через несколько дней, на трех джонках прибыл айгуньский амбань.

– Встречали их, как рассказывают, пышно, – говорила она. – На пристань вышли офицеры штаба. Оркестр играл марш. Впереди амбаня шли шесть маньчжур с павлиньими перьями на шапках, потом церемониймейстер, а уж за ним выступал сам амбань. Остальная свита толпилась за ним. Николай Николаевич встретил амбаня на веранде дома, проводил в гостиную. Тут же подали угощение. За обедом, еще раз поздравив друг друга с заключением трактата, они договорились, что попеременно в Благовещенске и Айгуне будут устраиваться ярмарки. Ходит слух, что договор с китайцами заключил в Тяньцзине и граф Путятин, а китайский богдыхан уже утвердил трактат, подписанный в Айгуне.

– Ярмарки, конечно, хорошо, – заговорил о своем купец. – Я вот тоже думал поторговать с китайцами, да где там! Если наших станиц, как сказала уже Афимья Константиновна, действительно заложено немало, то китайский берег по-прежнему пуст. За Айгунем одни леса да горы, горы да леса. Жалко: такая земля без дела лежит.

Купец пообедал и откланялся, пригласив всех к себе в гости. Ушел и Коровин, и Яков Васильевич с Фимой остались одни. Они стояли у открытого окошка каюты, за которым до полоски дальнего берега простиралась речная гладь. Течение несло пену, вода прибывала, отчего Амур казался особенно могучим и величавым.

– Какой простор, – сказала Фима, – и какое упрямое течение. Оно завораживает и куда-то зовет. Поэтому ты, наверно, и бродишь столько лет без приюта и без своего гнезда.

– У меня здесь есть заветное место, – отвечал капитан. – Когда я очень скучал о тебе и Володе, я поднимался туда и глядел на Амур. И понемногу успокаивался. Это на утесе – рядом. Мы потом сходим туда втроем, увидишь, какой там открывается простор… Но как ты решилась, моя умница, на эту поездку?

– В Иркутске нет утеса, на который я могла бы подниматься. Не выдержала. Собралась враз, и вот мы здесь.

– Я хотел вызвать вас будущей весной, когда здесь будут какие-то удобства. Сейчас придется трудно… Но я так благодарен тебе, – Яков Васильевич обнял жену, – я так благодарен тебе за твою жертву.

– Какая жертва! Я не на каторгу, а к тебе приехала! – воскликнула Фима.

Она повернула к нему заалевшее вдруг лицо, увидела совсем рядом его глаза и замолчала под его взглядом. А капитан рассматривал ее так пристально, будто никогда не видел женского лица. И ему казалось сейчас, что природе никогда не создать ничего совершеннее, чем женщина, чем милое, заставляющее сжиматься от нежности сердце, женское лицо. И он только сейчас понял, как истосковался по глазам Фимы, доверчивым, восторженным и испуганным, по ее голосу, который вдруг смолк, по мягким нежным чертам ее лица, по ней – своей жене. Фима приникла к нему.

– Как хорошо, что ты приехала, – почему-то шепотом сказал он.

– Ты меня не отпускай, – тоже шепотом произнесла она. – Нет, не так… Ты меня больше