Читать книгу - "Амурские версты - Николай Дмитриевич Наволочкин"

По палубе у каюты прошелся часовой. Он остановился, видно, укрывшись от речного ветерка за стеной, и начал кресалом высекать искру. Фима шевельнулась, освободилась от руки капитана, виновато улыбнулась и произнесла:

– Пойдем. Покажи мне свою Хабаровку.

Солдаты, когда к ним подходил капитан с женой, еще прилежнее налегали на работу. Все уже знали, что у командира гости. Но гости: жена, сын – все это могло быть только в далекой от их существования жизни. Такой далекой, что, даже уважая своего батальонного командира, солдаты не столько радовались за него, как порадовались бы, например, за соседа, а просто им было любопытно: какая у капитана жена, какой сын и как их командир разговаривает с женой. Они, кто украдкой, а кто с откровенным любопытством, разглядывали жену капитана, ее платье-амазонку, недавно дошедшую до Иркутска, с длинной суконной юбкой, из-под которой выглядывали носки шнурованных ботинок, узкой кофтой и широкими, колоколом у плеча и узкими у ладони, рукавами.

Замечая эти взгляды, Афимья Константиновна поняла, что приезд ее в этот военный пост растревожит, может быть и неосознанной болью, души этих подчиненных ее мужа людей, лишенных многих радостей и удобств, доступных ей, лишенных женского участия и женской заботы.

Еще в институте госпожи Липранди приезжие с Нижнего Амура офицеры с восхищением рассказывали о Екатерине Ивановне Невельской. Для иркутского света она по-прежнему оставалась Катенькой Ельчаниновой, и все в городе поражались ее неожиданно проявившемуся мужеству. На самом краю света она испытывала целых пять лет и голод и холод, перенесла сама цингу и болезнь детей, а вместе с тем служила душой общества в Петровском и Николаевске. Опекала таких вот солдат, находила время, чтобы лечить гиляков и обучать домашним премудростям их женщин. И сейчас, шагая со своим Яковом мимо занятых работой линейцев, Афимья Константиновна думала, что не одно только желание быть рядом с мужем, облегчать и скрашивать его лагерную жизнь двигало ею, когда она решилась на поездку сюда, но и желание хоть немного походить на Катю Невельскую, на других молодых жен, отправившихся сюда, на Амур, и хоть самую малость – на Александру Муравьеву, о которой рассказывали легенды, на Елизавету Нарышкину и жен других сосланных по делу 1825 года в забайкальские остроги.

Володю Яков Васильевич и Фима увидели сидящим верхом на лошади, рядом шагал Кузьма. Мальчик хорошо держался в седле.

– Папа! – крикнул он еще издали.

– В лес ездили, – поздоровавшись, доложил солдат. – Значит, с гостями вас, ваше высокоблагородие. А вас с прибытием. – Он степенно поклонился Афимье Константиновне.

– Да, Сидоров, у меня неожиданная радость, – ответил капитан. – А ты, Володя, вижу, подружился с Кузьмой?

– Да, папа. Мы были на огороде и ездили в лес. А сейчас пойдем на утес, смотреть гольдскую кумирню. А потом сходим к орлиному гнезду.

– Давай, Володя, так. К гнезду – завтра, а на утес, пожалуй, сходите. И мы туда придем, как только осмотрим наш проспект.

Капитан Дьяченко и его жена, сопровождаемые неумолчным стуком топоров и кувалд, шарканьем пил, командами унтеров, пошли по щепе и опилкам вдоль первой улицы Хабаровки. Шли мимо длинных стен рубленных из круглого леса казарм, мимо палаток.

– А вот это будет наш дом, – показал Яков Васильевич на незавершенный сруб. Сейчас возле него уже отдавал какие-то распоряжения поручик Коровин.

– Там цейхгауз, а это продовольственный магазин. Вот и вся Хабаровка. Да, еще лавка купца за средней горой…

В это время у сруба будущего командирского дома кто-то закричал. Капитан и его жена обернулись и увидели, что солдаты, работавшие там, сгрудились вокруг сидевшего на земле линейца.

– Что еще там случилось, – недовольно сказал капитан и быстрым шагом направился к дому.

Афимья Константиновна поспешила за ним.

– Ногу поранил, – объяснил Коровин.

Топор солдата разрубил сапог, который сейчас стягивали двое других плотников, и из-под него текла кровь.

Солдат виновато улыбался.

Увидев кровь, Афимья Константиновна почувствовала себя дурно, она ухватилась за руку капитана и прошептала:

– Там у меня в саквояже есть бинты, надо пойти взять.

– Да тебе плохо, – встревожился Яков Васильевич. – Совсем побледнела. Пойдем отсюда, здесь сами перевяжут.

– Да-да, пойдем за бинтом.

– Какой бинт! Пустяки, – возразил Коровин.

Он склонился над солдатом, оторвал у него от подола нижней рубахи длинный лоскут и быстро перетянул рану.

– Да вы сядьте, ваше благородие, – подкатил чурку к ногам жены капитана унтер-офицер Ряба-Кобыла.

– А и правда сядь, неженка, – сказал капитан. – Привыкай.

– Простите, ваше благородие, – сказал, обращаясь к Фиме, перевязанный солдат, – испугал я вас.

– У нашего брата быстро все заживает, – добавил другой солдат. – Зарастет как на козе.

– Посидит малость и работать будет, – подтвердил Ряба-Кобыла.

– А бинты я приготовлю, – оправдываясь за свою минутную слабость, сказала Фима. – Буду держать их под рукой.

Ей было неудобно перед собой, перед своими сокровенными мыслями, что она растерялась при первой небольшой беде и чуть сама не потеряла сознание, глядя на кровь, вместо того чтобы оказать помощь солдату, как это, наверно, сделала бы Катя Невельская.

– Мне уже совсем хорошо, – сказала она Якову Васильевичу, почувствовав на самом деле, что слабость прошла. – Пойдем еще походим.

Побывали они в этот день и на утесе, и в летнем гольдском стойбище, вызвав там отчаянный собачий лай и великое удивление. Русских солдат и офицеров гольды видели часто, а вот женщина и мальчик стояли перед ними впервые. Мужчины стойбища и их жены рассматривали Афимью Константиновну и Володю, удивлялись, что-то быстро говорили друг другу, качали головами.

«Ну вот, капитан, – думал Яков Васильевич ночью, уложив своих уставших гостей спать, – теперь и семья с тобой. И строишь ты здесь новое поселение, где будет, наверно, надолго твой дом». Он набил трубку и вышел на палубу, думая, что Фима уснула. Лагерь уже спал. Плескалась, огибая борт его баржи, вода, и никаких других звуков не доносила больше тихая, спокойная ночь. В черной речной глади отражалось безлунное звездное небо. И сейчас нельзя было даже угадать, где кончается амурский разлив и начинается противоположный берег. Все пространство перед капитаном было усыпано мерцающими звездами.

Яков Васильевич не услышал, как вышла из каюты и как подошла к нему Фима. Она прислонилась щекой к его плечу и замерла. Капитан осторожно привлек ее к себе, и они стояли так, ощущая друг друга и не говоря ни слова. Потом Фима вспомнила, как уезжала из Иркутска, и стала вполголоса рассказывать, как ее провожали, кто провожал и что говорили.

Часовой неслышно отошел на корму, а потом и совсем спустился на берег, зная,