Читать книгу - "Амурские версты - Николай Дмитриевич Наволочкин"

мне лучше бы в Шилкинский завод или в Иркутск, – сказал он. – Да уж ладно, построю вам город…

В роту Прещепенко и стал проситься Игнат. И напросился-таки. Поручик Прещепенко его хорошо помнил.

– Это балалаечник, что ли, которого я из воды вытянул? – спросил он у капитана Дьяченко. – Ну коли тот, пусть идет. Хотя он и растяпа, с обрыва свалился, зато на балалайке хорошо играет. А нерасторопность я из него выбью.

Сейчас, когда отъезд Игната – дело решенное, и радовались его приятели, и переживали. Сдружились они с парнем. И самому Игнату жаль расставаться с ротой, куда прибыл он неотесанным рекрутом, а теперь обвыкся, втянулся в солдатскую службу. Поздней осенью стукнет два года, как пришел в первую роту Игнат. У поручика Прещепенко служить потрудней. Он и наорет, и оплеуху может отвесить, и унтера у него крикливые да драчливые. Однако ради встречи с Глашей Игнат готов стерпеть все. Лишь бы разыскать ее, лишь бы жить рядом.

– Эх-ха! – громка вздыхает Леший. – А мне бы, братцы, Дуняшу еще раз увидеть. Мой это малец у нее, мой!

О казачке Дуняше уже немало было переговорено. Степенный Кузьма Михайлу корил, Игнат поддерживал Лешего:

– Да ведь мужик у нее неспособный. А теперь в доме ребенок. Значит, полная семья.

Упрекая Лешего, Кузьма сам думал о вдовой казачке, что осталась в станице Кумарской с двумя ребятишками. Вспоминая ее, Кузьма украдкой от друзей вздыхал. Жил бы рядом, помогал бы, чем мог. Сена наносил бы, дровишек заготовил. А там скоро в бессрочный отпуск. Остался бы в Кумаре.

На следующий день уходили вторая и четвертая роты. Думали отправиться с утра, да не успели. Что-то не было погружено, что-то недоделано на баржах. Наконец к полудню отчалили баржи роты Козловского. Им до первой остановки, места, выбранного для станицы Корсаковой, плыть не так уж далеко, хотя и против течения. Там высадится часть роты, остальные же пойдут за станицу Казакевичеву, в места малоизвестные.

– Где-то там сейчас странствует неугомонный Михаил Иванович Венюков, – сказал, прощаясь, батальонный командир Козловскому. – Встретитесь, поклон ему от меня!

– Обязательно, Яков Васильевич! – заверил поручик.

– А я выберу время, побываю у вас.

– Приезжайте на медвежатину. Там, говорят, медведей уйма!

Прещепенко, как отчалили, приказал Тюменцеву играть плясовую. Игнат уселся на борту и ударил по струнам. Заиграл он забайкальского «Голубца», сам же себе подпевая: «Хай, люли, голубец!..»

На берегу его провожали Кузьма и Михайло.

– Э-гей! Игнат! Найдешь свою милашу, про нас не забывай! – крикнул Леший.

Игнат вскочил на ноги и, вытренькивая «Барыню», пустился в пляс:

Эх, Глашенька моя,

Сударыня ты моя!

Надеялся солдат, крепко надеялся, что встретит, не может он не встретить свою Глашу…

* * *

Вскоре появился в Хабаровке и первый купец.

Сначала на большом баркасе с товарами приплыл разговорчивый приказчик. Сам купец где-то отстал в пути. Прослышав, что в амурских станицах ценятся кошки, он на Шилке загрузил трюм одной баржи кошками и котами.

– Кошечки-то на Амуре по рублю! – рассказывал об этом приказчик, притопывая смазанными дегтем яловыми сапогами. – На Шилке мы за пару по пятаку платили, а тут по рублю! Только барыши мы не получили. В верховских станицах хозяин торговать не стал. Там полцены давали. Забайкалье, слышь, близко, вот казачки и скупятся. Сами когда-никогда эту живность привозят. Ну, мы плывем, плывем. А кошка хоть и мала, есть-пить просит. Мяучат они в трюме-то и дохнуть начали. Пристали как-то мы на ночлег, хозяин возьми и прикажи трюм открыть, чтобы проветрить немного да кошек покормить. Открыли, а кошки как хватят, как рванут по сходням! Весь товар в один момент на берег утек! Вона как, господа любезные, приключилось!

Солдаты и офицеры, слушая приказчика, от души смеялись.

– Ну и где теперь твой хозяин? – спросил Коровин.

– Ой, беда! Надавал он подзатыльников своим молодцам, погоревал, погоревал да обратно на Шилку повернул. За котами, значит. Да и товар, который продали, пополнить. А меня отправил лавку тут у вас ставить. Не знаю, угожу ему или нет, местом-то, где стал. Вашей, значит, Хабаровкой. Тут одно преотличное место попадалось… станица Екатерино-Никольская. Берег высокий – топить не будет. Да я тигров испугался. Как раз перед моим приездом разорвал там тигр часового. А так, бо-ольшая там станица будет, а может, и город.

– Какой же товар ты привез? – поинтересовался капитан Дьяченко.

– Разный товар. Свечи есть, чай кирпичный, сапоги, сухари, крендели, табак, спирт. Ситец имеем, коленкор, дабу, котлы… Все, что душе угодно. Вы тут у туземцев пушниной не разжились?.. Тащите ее сюда, товар в промен найдется!

Поселился приказчик и стал строить лавку за средней горой у небольшой мелкой речушки, которую солдаты прозвали Хабаровкой.

Как не спешил Дьяченко готовить к зиме лагерь, он все же отпускал желающих поработать вечерами у торговца. И к августу на левом фланге Хабаровки, аккурат напротив орлиного гнезда, уже стояла лавка. В срубленном наскоро доме первую половину занимал «магазин», разгороженный надвое прилавком. За ним до потолка тянулись полки с товарами. А на самом прилавке лежали потертые счеты и стояла стеклянная чернильница. Во второй комнате поселился приказчик.

Про лавку узнали гольды не только из стойбища у Хабаровки, но и те, что жили по Уссури. И повезли они к ловкому торговцу пушнину, которую не успели отобрать в прежние набеги маньчжуры. Приказчик похвалялся:

– Соболей я беру по два, самое большое по четыре рубля серебром за хвост. А на ярмарке в Ирбите он идет по двенадцать, пятнадцать, даже по двадцать рубликов. Доволен будет хозяин.

В начале августа приплыл и сам купец. Якову Васильевичу его приезд доставил неожиданную радость…

Сначала на баркас, приставший к берегу возле лавки, не обратили особенного внимания. По Амуру теперь часто проплывали переселенцы, курьеры. Наведывались при нужде в Хабаровку на лодках казаки из Казакевичевой, солдаты из роты Козловского, строившие соседнюю станицу Корсакову. В самом конце июля прошел из Благовещенска, не остановившись в Хабаровке, пароход «Амур». Так что прибытие еще одного баркаса не вызвало интереса. Однако, когда от баркаса отделилась лодка и направилась к лагерю, часовой удивленно присвистнул. Удивился он тому, что в лодке сидела женщина, а рядом с ней нетерпеливо привставал мальчишка.

Доложив о необычных пассажирах капитану и передав ему подзорную трубу, часовой заметил:

– Видать, из благородных дама-то. В шляпке. И платье на ней непростое. Такое я только в Шилкинском заводе видел…

Яков Васильевич поднес к глазам трубу, подвернул окуляр и разглядел сначала широкую спину гребца. Потом,